Прометей

Некоронованная королева Франции

 

Франсуаза д’Обинье Ментенон
 (1635-1719)
 
  
Вряд ли во французской истории было время ярче, эффектнее и романтичнее, чем эпоха Людовика ХIV. Для Франции это была эпоха славы; блеск и великолепие достигли своей вершины. Военные и политические успехи, расцвет литературы и искусств, размах праздневств и балов, безумного легкомыслия, коварства и  интриг, прекрасных дам и галантных кавалеров, не способных к физическому труду. Эпоха, когда мужчина-рыцарь, воин окончательно превратился в светского придворного, а на смену грубоватым повадкам и физической силе пришли иные высоко ценимые качества: хитрость, изящество, ум. И  над всем этим - величественная фигура Короля-Солнце, по праву провозгласившего: "Государство - это я!".
Неудивительно, что романисты давно облюбовали это время, придумывая приключения, интриги и "сказочно красивых" героинь. Однако, что необычного в том, что той или иной прекрасной авантюристке удавалось на время пленить любвеобильного короля? А попробовали бы господа сочинители сделать героиню романа женщиной средних лет, скорее обаятельной, чем красивой, скромной и очень набожной, попробовали бы уверить нас, что она потрясла пресыщенного Людовика ХIV настолько, что, не устояв перед ее чарами, он женился на ней, и тридцать лет - до его смерти - они прожили в любви и согласии, что влияние этой женщины на монарха было безграничным. "Ну, - скажете вы, - это из области фантастики!" Ничего подобного! Этот невероятный роман сочинила Реальность. Сочинила, чтобы в очередной раз доказать: миром правит мудрость, духовная поддержка, любовь, а жизнь куда разнообразнее, чем наши о ней представления. 
 
Запись в тетради Е.И.Рерих от 29.11.1935
"Сядем и побеседуем о Maintenon. Ей было нелегко. Предшественница Сен-Жермена, она предвидела тернии Франции. Нужно было облекать полезные советы в придворный этикет. Уже рос потопный король, но миссия Maintenon была честно выполнена. Очень характерно узнавать среди придворных знакомых, так нередко встречаем людей давно знакомых."
 
Речь идет о Франсуа́зе д’Обинье́, маркизе де Ментено́н,  которая начинала отношения с королем как его друг, продолжила — как возлюбленная, а закончила — как тайная супруга. Несмотря на ее известность, воссоздать точную биографию мадам де Ментенон не  просто, так как отношение к ней современников, очарованных собственным эго и невежественных биографов далеко не однозначное. Ведь в жизни духовного человека прежде всего важно не то, чем он занимался и как выглядел в глазах своих современников  (а ведь именно это, в основном, интересует биографов и историков, не так ли?), а что он представлял из себя внутри, какова ценность его внешней жизни.  
Итак, "Приоткройте же ваше сердце, дабы хоть на миг впустить в него Франсуазу де Ментенон — если не в образе дряхлой гувернантки, какую вы знали, то, по крайней мере, в образе малютки д'Обинье, такой бедной и заброшенной, какою сами вы никогда не были."
 

 

 Ваш пес в опале, сир.
Под ним холодный пол,
А некогда он спал сладчайшим сном в постели.
Теодор Агриппа д’Обинье. К королю
 
   
Франсиска родилась 26 или 27 ноября 1635 года в тюрьме города Ниора, в провинции Пуату. Ее отец, Констан д'Обинье, содержался в заключении по приказу кардинала Ришелье около года, перебывав до того в тюрьмах Парижа, Ларошели, Анже, Бордо, Ла Ире и Пуатье, не считая нескольких более скромных темниц за пределами королевства. Позже он не раз заявлял, что прекрасно чувствовал себя во всех этих тюрьмах, проведя в них около двадцати лет своей жизни за неуплату долгов, изготовление фальшивых денег, мошенничество. 
Мать, Жанна де Кардийяк, вероятно, жила во дворе тюрьмы, у одного из сторожей, как это было в обычае у жен заключенных, не являвшихся уроженцами этого города. Ясно одно: мать не слишком обрадовалась появлению третьего ребенка, когда ей нечем было кормить двух старших.
Девочка появилась на свет среди такой нищеты, что, можно сказать, родилась на соломе, даром что в ясли не спешили заглянуть добрые волхвы.
     
     
Крепость Ниор
Ее дед Теодор Агриппа д'Обинье – знаменитый французский поэт, приближенный короля Генриха IV был самым ярым протестантом. Учился в Женеве, был возвращён домой силой, и в пятнадцать лет сбежал с армией гугенотов в одной рубашке, приставив нож к горлу опекуна. Он воевал тридцать лет, а когда Генрих стал королём Франции, Агриппа д’Обинье взял в руки перо и ещё тридцать лет писал, оставив мемуары и художественную поэму о своём времени. О нем говорили: поэт и разбойник, смелая шпага и быстрое перо. Агриппа, вначале безгранично преданный Генриху IV, возненавидел короля за измену вере.  Мать, напротив, горячо исповедовала католическую веру, отец Констан был отъявленный безбожник: становясь, по обстоятельствам, то папистом, то гугенотом, он никогда не упускал случая извлечь выгоду из своих отречений и всякий раз устраивал в храме или церкви денежный сбор «в пользу новообращенного», каковым являлся в тот момент; под конец жизни он даже составил план отправиться к туркам и принять магометанство, надеясь, что в тех краях обращение христианина может цениться весьма дорого; смерть не позволила ему осуществить эту затею, и он — по чистой случайности! — умер гугенотом, как и родился. Мать окрестила дочь в свою веру, равно как и двух старших братьев.
 
     
Портрет Теодора Агриппы д’Обинье (1622)
     
Скорее всего, мать отдала новорожденную кормилице. В ту пору кормилиц в Ниоре водилось великое множество, и их молоко почти ничего не стоило. Война, религиозные преследования, разбой, обмеление реки и, как следствие, прекращение работ в порту наплодили тысячи нищих; каждый второй житель города питался одними лишь овсяными или ржаными лепешками, которые трижды в неделю раздавал настоятель церкви Пресвятой Богородицы. Женщины, не находившие работы, продавали свое молоко — или свое тело.
Франсиска росла у тетки госпожи де Виллет на ферме Мюрсэ, бегая по двору вместе с домашней птицей, играя с собаками и говоря только на пуатевинском наречии.
Под строгой внешностью дяди - господина де Виллета скрывалось любящее и доброе сердце, он проявлял столько отеческого участия к малышке, что та пылко любила его, а тетушка была безупречным образцом домашних добродетелей, которые впоследствии Франсуаза решила внедрить в Сен-Сире.
Все семейство, и родители, и дети, строго соблюдали каноны своей веры, но зная, что воспитанница католичка, они не принуждали ее к участию в своих церемониях. Слушая их, девочка научилась говорить на чистом французском языке, наблюдая их образ жизни, она с первых детских лет привыкла думать о Боге на их манер, то есть, как истая протестантка.
Господин и госпожа де Виллет обращались с нею, как с дочерью, но дочерью-бесприданницей и девочка чувствовала себя вполне счастливою.
Спустя некоторое время умер кардинал де Ришелье. Пришедший ему на смену кардинал Мазарини открыл тюрьмы, и отец Франсиски был в числе освобожденных.

 

     
Констан д'Обинье решил покинуть землю Франции и перевезти свое семейство на Американские острова, чтобы основать там колонию. В те времена королевство отсылало в эти колонии множество нищих, арестантов, девиц легкого поведения, бездельников, сидевших на шее родных, словом, самых отвратительных подонков общества.
В начале лета 1644 года семья Франсиски отправилась в путешествие. В ту пору капитаны не заботились о том, чтобы число пассажиров соответствовало вместимости судна. «Изабель», с ее двухсоттысячным тоннажем, увозила около трехсот человек, мужчин и женщин всех возрастов, сословий, национальностей и верований, хотя, конечно, большинство из них составляли гугеноты.
Кроме того, шхуна была битком набита всевозможными товарами, и людям с трудом удавалось найти место для ночлега среди бочек с солью и тюков шерсти.
Условия содержания были так ужасны, что в продолжение перехода от лихорадки умерло более пятидесяти несчастных, тела сбрасывали в море. Франсиска заболела лихорадкой и излечилась от нею уже на Мартинике.
Но на острове дела не заладились, отец девочки покинул семью, а у матери не хватало сил справляться одной со сборищем авантюристов и нищих «наемников», поэтому матери не осталось иного выхода, как покинуть остров. К тому же Франсиска переболела лихорадкою, от приступов которой страдала потом всю жизнь; излечить ее можно было лишь малыми толиками опиума да большим терпением.
На обратном пути девочка занемогла еще сильнее. Она лишилась чувств и речи и выглядела настолько мертвою, что ее решили без церемоний выбросить за борт, но вовремя обнаружили, что пульс еще слабо бьется - это ее спасло. Много лет спустя, когда Франсиска рассказала эту историю при Дворе, в присутствии епископа города Меца, этот неизменно любезный господин объявил: «Мадам, из такого далека ради пустяков не возвращаются!»
 

 

По прибытии на родину семья жила и кормились чужими щедротами. Мать была так бедна, что не могла содержать даже себя. На помощь пришла тетка маркиза де Вилет, которая вытащила Франсиску из нужды. Девочка научилась шить, вышивать, плести корзины. Молилась она так же просто и естественно, как дышала. И мало-помалу вновь обрела вкус к жизни и силу любить.
     
Анна Австроийская, мать Людовика 14
     
Но прошло более года и госпожа де Нейян, другая родственница, зная, что ребенок сирота, вспомнила, что ей некогда вверили заботу о спасении ребенка, и, выставив предлогом ее католическое крещение, добилась от королевы Анны Австрийской ((1601–1666), которая была регентшей при сыне Людовике XIV (с 1643 по 1661) письменного предписания об опеке. Франсиску отвезли в Ниор, к госпоже де Нейян, которая решила заняться ее воспитанием, причем, методов она при этом не выбирала: ее несчастная крестница жила на положении служанки, страдала от голода и холода. Наконец, отчаявшись обойтись собственными силами, крестная поместила Франциску в монастырь урсулинок, которые, держали девочку на хлебе и воде. В монастыре отношения с сестрами сложились непросто: сестра Селеста убила в ней смирение и кротость, и та по любому поводу и без оного выказывала упрямство и строптивость.
Госпожа де Нейян надеялась воспитать девочку, не кормя, и в казну настоятельницы не давала ни гроша. В результате Франсиску выставить вон. Таким образом, к началу лета 1649 года девушка вновь очутилась в особняке Франсуазы де Нейян. 
Из воспоминаний Франсуазы: «Принужденная кормить меня, она согласилась на это лишь в обмен на услуги с моей стороны и вручила мне ключ от своего чердака, приказав отмеривать овес для лошадей и зерно для кур. Я была погружена в скорбь разлуки с моею доброю Селестой, и унижение это оставило меня равнодушною. К тому же, если нужно было учиться хозяйничать, то отчего бы не начать со скотного двора?!"
 
 Особняк де Нейянов в Ниоре всегда был полон гостей, даром что хозяйка никогда и никого не приглашала к столу; семейные связи, ослепительная красота старшей дочери Сюзанны, в ту пору девушки на выданье, дух великосветской придворной жизни — все это привлекало сюда самых заметных людей провинции. Лучшим наставником Франсиски в знании света был Антуан Гомбо, шевалье де Мере, который тесно дружил с Паскалем, Бальзаком, Менажем, Клерамбо и другими светлыми умами своего времени. В ту пору он как раз интересовался воспитанием детей из знатных семейств, о чем также хотел писать трактаты, и девушка пришлась кстати для его педагогических опытов.
 

 

       
Поль Скаррон
       
Однажды госпожа де Нейян, собравшаяся провести конец зимы в Париже, решила взять Франсиску с собою. «Прекрасная индианка» была скверно одета, застенчива и меланхолилична, но Кабар де Виллермон, американский ботаник, решил представить юную особу одному из своих друзей, господину Скаррону, который собирался путешествовать по островам. Он надеялся, что Франсуаза сможет рассказать его другу о нравах туземцев, о том, как основать поселение…
Хозяин был полностью парализован и владел только глазами и языком. Едва этот получеловек задал девушке вопрос об Америке, как та расплакалась навзрыд под хохот собравшихся.
Господин де Виллермон, желая взять реванш за постыдный провал у господина Скаррона, дал прочесть поэту одно из писем Франциски, и в один прекрасный день та получила записку следующего содержания: «Мадемуазель, я давно догадывался, что юная девица в коротеньком платьице, которая шесть месяцев тому назад вошла в мою комнату и, неизвестно отчего, ударилась в слезы, не может не обладать умом, который обещают ее глаза. Письмо Ваше, адресованное мадемуазель де Сент-Эрман, столь занимательно и остроумно, что я упрекаю себя, как я не разглядел этого раньше; по правде говоря, мне трудно поверить, что на Американских островах или в ниорском монастыре возможно научиться столь блестящему эпистолярному слогу; не могу также понять, зачем Вы усердно скрывали Ваш ум, когда все прочие из кожи вон лезут, дабы блеснуть своим перед окружающими. Теперь, когда Вы разоблачены, Вам придется писать ко мне так же остроумно, как и к мадемуазель де Сент-Эрман; я отдам все, что угодно, за подобное послание, на которое весьма трудно будет ответить в должной мере тому, кто есть и останется всю свою жизнь, мадемуазель, Вашим почтительным слугою».
Каким бы уродом и калекою ни был господин Скаррон, он считался одним из самых замечательных умов Парижа и самым знаменитым его автором. Он сочинил множество пьес, снискавших громкий успех у театральной публики и у юного короля Людовика. Он наводнял Париж воззваниями, одами, стансами,
элегиями, сказками. Посещать его было чрезвычайно модно; в его доме сходились и мыслители, и придворные, словом, все сливки общества. Сам он был не в состоянии передвигаться и делать визиты, но его блестящее остроумие, эрудиция, фантазия, искрометная веселость, побеждавшая тяжелый недуг, очаровывали и привлекали к нему весь цвет нации.
С одобрения госпожи де Нейян Франциска в течение нескольких месяцев переписывалась со Скарроном.
 
     
Франсуаза д'Обинье
     
Вот как описала девушку мадемуазель де Скюдери в одном из своих прославленных романов, «Клелии», под именем Лирианы: «Высокая, статная, замечательно сложенная, с великолепным цветом лица, мягкими светло-каштановыми локонами, изящными линиями носа и рта, она сияла благородством и скромностью, нежной прелестью и веселостью нрава; но главное, что делало ее красоту поистине ослепительной и безупречной, были глаза — самые прекрасные в мире глаза, черные, сверкающие, томные, страстные, искрящиеся умом. Временами их затуманивала грусть, делавшая ее взгляд еще более притягательным, но чаще они лучились радостью, которая, в свой черед, внушала окружающим самые пылкие чувства к их обладательнице… Притом она никогда не строила из себя красавицу, хотя бесспорно была ею».
сам господин Скаррон писал:
Огонь блестит в ее очах;
Кто мог бы описать сей пламень!..
Слова не в силах отразить
Ни облика младого томность,
Ни простоту ее и скромность.
Увы, кто их решит любить,
Утратит пыла неуемность…
Сокровищ видимых не счесть:
И стройный стан и взор чудесный
Оценки стоят самой лестной;
Но сколько скрытых качеств есть
Под оболочкою телесной!
 
Как бы там ни было, Скаррон всерьез озаботился судьбой юной девы, у которой не было ни приданого, ни родителей; стало быть, она не могла рассчитывать ни на приличный брак, ни на прием в монастырь, да и баронесса де Нейян вовсе не считала себя обязанной помогать душе, спасенной для католичества.
 
Господин Скаррон неожиданно предложил либо заплатить взнос в монастырь, либо вступить Франциске с ним в брак. Мадам де Нейян с жаром согласилась на предложения господина Скаррона.
4 апреля 1652 года, в то время, как по всей стране разгорались мятеж и гражданская война, Франсиска обвенчалась со Скарроном.
Покров на алтаре был сделан из нижней юбки госпожи де Фьеск, и под крестами на парче явственно проступал рисунок из больших желтых цветов. Эта смесь бедности, кокетства и благочестия как нельзя вернее отражала то, чем стала жизнь девушки в последующие двадцать лет.
 
 
 
 Франсуаза д’Обинье 
 
 
 
«Я думала, что вступаю в фиктивный брак. Он же стал, если можно позволить себе такой каламбур, «эф-фиктивным».
Мне было шестнадцать лет, я не имела ни родни, ни подруг, я стала его женою перед Богом, — делать нечего, пришлось подчиниться.
Женившись на мне, он совершил благородный поступок в глазах света, я же ответила на него моею покорностью любителю тайных услад и моими заботами — больному. А больной, в самом деле, заставлял меня бодрствовать ночами не меньше, чем какой-нибудь пылкий муж — свою жену. Согнутый в три погибели, с коленями, прижатыми к груди, с головой, наклоненной к правому плечу, с парализованными до самых кистей руками, он проводил дни в деревянном кресле-ящике. Когда он хотел есть или писать, в ручки этого кресла вставлялся небольшой столик-пюпитр. По ночам он даже не мог сам повернуться с боку на бок. К этим неудобствам добавлялись страшные боли, которые днем он ухитрялся скрывать за шутками и смехом, ночью же они заставляли его кричать во все горло, лишая сна. Он принимал большие дозы опиума, но это не избавляло его от мучений. Я сама приготовляла ему лекарства и проводила большую часть ночи, сидя у постели на стуле и стараясь утешить и успокоить его. Я искренне жалела несчастного страдальца, и он был благодарен мне за терпение и преданность. А поскольку я, как и прежде, восхищалась его умом и образованностью и ценила блестящее общество, нас окружавшее, то скоро привыкла к моему супругу, который, не имея возможности стать мне мужем, стал кем-то вроде отца, о чем сперва предпочитал помалкивать; однако, если и есть на свете мудрые люди, готовые молча сносить судьбу, посланную им Богом, то господин Скаррон был отнюдь не из их числа и вскоре доставил мне немало огорчений — скорее своими речами, нежели поступками.
 
 
 
 
 
 
Париж. 1617 год
Весь Париж обсуждал наш брак наравне с последней его комедией: ему дивились, его высмеивали, им восхищались. Скаррон быстро понял, что эта сомнительная слава может принести ему дополнительную известность; теперь его стремились увидеть и как модного писателя и как человека, интересного своим уродством и своим браком; он и сам похвалялся, что люди сбегаются поглазеть на него, точно на ярмарочного льва или слона.
Я, живя бок о бок с мужем, изображавшим шута, ощутила такую настоятельную потребность в достоинстве и скрытности, что раз навсегда взяла себе за правило не выдавать своих чувств и во всю мою последующую жизнь не нарушила его.
 
Этот период жизни Франсуазы можно вполне назвать счастливым. Муж ценил её за доброе сердце и острый ум. Его друзья говорили, что Скаррону очень повезло — жена не только заботлива и верна, но и способна развлечь на досуге остроумной беседой. И намекали: при других обстоятельствах из неё получилась бы прекрасная советница для высокопоставленного лица.
Франсуаза, благодаря Скаррону, превосходно знала испанский и итальянский языки, довольно хорошо владела латынью, сочиняла недурные стихи, перезнакомилась со всеми важными особами из числа придворных и финансистов; они знали, любили и уважали ее, приобрела хорошие манеры.
 Однажды шведская королева Кристина, приехавшая в Париж, пожелала видеть господина Скаррона. Он велел доставить себя в Лувр, Франциска же сопровождала его «ящик», крайне сконфуженная тем обстоятельством, что впервые была во дворце рядом со столь оригинальным экипажем. Королева долго и весело беседовала с поэтом, которого назвала своим рыцарем и Роландом, затем похвалила жену поэта за ум и грацию; под конец она милостиво объявила, что теперь ничуть не удивляется веселости Скаррона, самого жизнерадостного из всех больных на свете, ведь у него такая любезная и милая жена. Франциска вернулась домой преисполненная гордости за Скаррона и за себя.
Со временем Скаррон, добился королевской пенсии и считался «почетным больным» Анны Австрийской.
 
 
 
Франсуаза Скаррон
 
 
 
Молодость и свежесть, невинный вид, веселость, меткие остроумные реплики, предупредительность ко всем, от принцев до их лакеев, снискали Франсуазе всеобщее восхищение, однако она едва удостаивала многочисленных поклонников своим вниманием; «жестокость» ее вскоре приобрела такую известность, что мадемуазель де Скюдери посвятила ей стихотворение и показала его скаррону. На что он отвечал ей следующим:
Да, верно, что давно наслышан свет
О строгости моей супруги верной.
Она своей жестокостью безмерной
На все мольбы мужчин дает ответ.
Могу беднягам дать один совет:
Забудьте о моей жене примерной!
 
Желтый цвет считается цветом измены. Сирано де Бержерак, выплывший наверх во времена Фронды и ставший новым кумиром Двора, щедро изливал на несчастного Скаррона потоки черной клеветы и насмешек.
Справедливости ради стоит заметить, что Поль Скаррон отважно, с поистине царственным презрением относился ко всей этой брани и ее авторам. Однако, их клевета отнюдь не привлекала в салон Скаррона модное общество.
Вскоре чете Скаррон грозило разорение и нищета. «Придется зарабатывать подачки пером», — объявил Скаррон. Поэт решил пожертвовать «Откровением Святого Павла», которое знаменитый Пуссен написал
 
 
 
Экстаз Святого Павла. Никола Пуссен
 
 
 
Пуссен. Экстаз Святого Павла.
специально для него; картину вскоре приобрел герцог де Ришелье и Франсуаза позже часто видела картину у него в доме.
В июне 1655 года в наш особняк пожаловали солдаты с ордером на обыск и обнаружили под кучей вполне пристойных произведений восемь или девять экземпляров весьма скверной книжонки, озаглавленной «Школа девиц» и напечатанной в типографии Мон-Сен-Женевьев.
Пока власти вершили суд и расправу, я, со своей стороны, пыталась поправить наши финансовые дела. Строгая, вплоть до лишений, экономия пугала меня меньше, чем нищета и необходимость просить милостыню, как некогда в Ларошели. Поэтому я рассчитала нашего лакея, оставив при себе лишь нового слугу да четырех девушек. Я отказалась от обедов, терпя голод до вечера и заодно сохраняя тонкую талию.
Не считая этих огорчений, меня донимали и многие другие. Все это вместе взятое, вкупе с унизительной нищетою и платонической страстью, оставлявшей лишь горький осадок в сердце, внушало мне сильнейшее отвращение к жизни. Часто меня обуревало желание покончить с нею, невзирая на страх смерти, и лишь укрепившееся благочестие препятствовало этому искушению. О, как мне хотелось вновь стать прежней маленькой Франсуазою, что жила в Мюрсэ подле юбок своей тетушки и философских принципов дяди. Стараясь утишить душевную боль, я обратилась к чужим, более тяжким страданиям: ходила через день в госпиталь для бедных ухаживать за больными, навещала девиц в Сальпетриер. Репутация моя немного улучшилась, но я была слишком несчастна, чтобы радоваться этому.
Здоровье Скаррона становилось все хуже и хуже. С каждым годом артрит всё сильнее скручивал беднягу, заставляя неимоверно страдать. Жене он сказал: «Я оставляю тебе, увы, шутовское наследство – мои долги… А, впрочем, есть кое-что более ценное, чем деньги. Мои друзья будут твоими друзьями, они тебе помогут. Связи в Париже – вот настоящий капитал…»
В 1660 г. Скаррон умер, написав самому себе пронзительную эпитафию:
Тот, кто здесь сейчас спит,
Больше заслуживает жалости, чем зависти,
И выстрадал тысячу смертей,
Прежде, чем потерял жизнь.
Проходя, не шуми здесь
И старайся, чтобы он не проснулся;
Потому что это первая ночь,
Когда бедный Скаррон заснул!
 
Смерть поэта оставила 24-летнюю вдову без средств к существованию. Скаррон был небогат и жил на пенсион, который, естественно, прекратили выплачивать после его смерти. Франсуаза не хотела никому быть в тягость, предпочитая удалиться в монастырь, где у кузины Скаррона была комната в женском монастыре Шарите. Молитва, чтение, вышивание и переписка с друзьями, работы по дому в аристократических домах своих подруг. Главное, к чему стремилась мадам Скаррон, это сохранить свою репутацию и честное имя.
Через некоторое время Провидение все же пришло ей на помощь: господин д'Альбре столь усердно хлопотал за Франциску перед своими друзьями в Лувре, что королева Анна согласилась вернуть пенсию, которую уже много лет не выплачивала Скаррону. Эта скромная пенсия положила конец нищенскому существованию девушки.
 
0_7f1bd_e026fbbc_M (300x72, 34Kb) 
 

 
 
 
Франсуаза Скаррон
 
 
 

Маршал Сезар д'Альбре, считая себя покровителем Франсуазы, ввел девушку в общество сильных мира сего. Один за другим они входили в жизнь Франсуазы, чтобы помочь ей одолеть горестную судьбу. Среди них была и госпожа де Монтеспан. Благодаря ей девушка узнала множество тайн из дворцовой жизни в Сен-Жермене и Тюильри.
  «18 июля 1668 года медленный путь к возвышению, на который я, почти неведомо для себя, вступила в четырнадцатилетнем возрасте, ознаменовался в глазах света первым большим успехом: я была представлена ко Двору. Тут только я поняла, насколько далеко ушла от Ниорской тюрьмы, где родилась. Мне было 32 года, и я танцевала на балу моего Короля.»
Летом 1669 года Бон д'Эдикур, приятельница Франсуазы, сообщила ей важную новость о рождении девочки у мадам Монтеспан.
«Наша «прекрасная госпожа» уверена, что никто не выполнит лучше вас столь деликатную миссию. Я ей рассказывала о том, как вы любите детей, как заботитесь о моей крошке Луизе; она, со своей стороны, хорошо помнит, как вы умны и добродетельны. Ребенок находится сейчас у кормилицы, за пределами Парижа; до сих пор им занималась мадемуазель Дезейе, первая камеристка маркизы, но это не может так продолжаться, — и наша подруга и мадемуазель Дезейе слишком на виду, а у господина де Монтеспана повсюду есть шпионы, и ему не составит труда установить связь между ребенком, служанкой и ее госпожой.»
Красавица Монтеспан была на пять лет младше Франсуазы, вышла замуж в 1663 году, блистала при дворе, сумела обратить на себя внимание короля и к 1669 году заняла место его фаворитки. Маркиза была существом капризным, вздорным, ревнивым. Ее самомнение и требования были просто безграничными. Острого языка маркизы де Монтеспан побаивались все придворные. Она закатывала скандалы даже самому Людовику.
Франсуазу удостаивали весьма странной чести, вдова понимала, что, отвергнув это предложение, она рисковала навлечь на себя гнев фаворитки и лишиться пенсиона, который выплачивался из королевской казны. Неразумно отказывать в услугах тем, от кого зависишь, особенно, выставив причиною соображения приличий и морали: короли не принимают нравоучений от своих подданных, для этого у них есть исповедники.
«Я всегда любила детей, и они отвечали мне тем же; мне нравилось пеленать их, мыть, кормить, забавлять, учить. Кроме того, я уже много месяцев так скучала, что захотела развлечься, снова увидеть «червовую даму», чье могущество росло день ото дня, чаще бывать при Дворе и, если повезет, поговорить когда-нибудь с самим Королем.» 
 
 
 
Мадам де Ментеспан с детьми  и маленьким герцогом Мейнским Шарль де Лафосс,1677, Версаль
 
 
 
Первым делом Франсуаза рассталась со своим домиком; нашла другое жилье, более просторное и очень опрятное. Каждый вечер она спешила в предместье, чтобы навестить младенца (это была девочка, названная Луизой-Франсуазою. Очень скоро ей представилась возможность распространить свою любовь уже на двоих: 31 марта 1670 года госпожа де Монтеспан произвела на свет еще одного бастарда, на сей раз мальчика, которому дали имя Луи-Огюст. Этот ребенок, родившейся под покровом глубочайшей тайны, впоследствии получивший титул герцога дю Мена с первой же минуты стал «любимчиком» Франсуазы, дорогим маленьким принцем.
 Но служба при двух детях доставляла множество хлопот. Для того, чтобы никто не заподозрил связи между этими младенцами, гувернантка поселила кормилиц в разных местах; приходилось не только скрывать их, но и часто менять жилье в Париже, без конца перевозя подопечных из квартала в квартал; и делать всю работу самостоятельно, ибо нельзя было пускать в дом слуг, а кормилицы могли переутомиться и потерять молоко. Франсуаза оставалась с детьми все ночи напролет. Никто не догадывался о ее тайной роли.
Госпожа де Монтеспан весьма благоволила к Франсуазе, но Король весьма неохотно согласился назначить ее гувернанткою своих детей и уступил лишь настойчивым просьбам своей любовницы; зная ее лишь заочно, он считал девушку одною из «жеманниц», которых очень не любил. Вскоре мадам Скаррон назначили пенсион для содержания этих детей.

20 июня 1672 года маркиза родила в Ланьи второго сына, которого назвала Луи-Сезаром; позже он стал графом Вексенским. Луи-Сезар родился слабеньким и хилым, более того, калекою: личико у него было приятное, но одно плечо выше другого и спина колесом. Госпожа де Монтеспан вполне равнодушно отнеслась к этому уродству. «Его внешность не имеет значения, сказала она, — мы все равно предназначаем его для Церкви».
     
     
Аллегория музыки. Портрет мадам де Ментенон с законными детьми Людовика XIV (с аукциона Сотбис)

"Я решилась сама заняться укреплением здоровья этого малыша, употребив любые средства, лишь бы научить его ходить. Я настойчиво втолковывала ей, что хочу жить в одном доме с обоими детьми, а для того, чтобы по-прежнему держать их существование в тайне, готова даже не встречаться с друзьями и никому не сообщать о моем местонахождении.
 Король одобрил этот план, и в августе 1672 года я поселилась в просторном красивом доме с большим садом. Для ровного счета я добавила к этой маленькой компании моего племянника Тоскана.
В Вожираре жизнь моя текла по-прежнему замкнуто. Я не сносилась ни с кем из своих знакомых, видела только господина де Лувуа и писала одному лишь брату. В этом роскошном, укрытом от чужих взоров доме можно было заскучать, но меня каждый день ждало множество дел. И, если бы не болезнь моего «любимчика», я почитала бы себя совершенно счастливою: у меня были книги, деревья и дети — вполне достаточно, чтобы возблагодарить Господа за все его творения и воспеть их радостным гимном.
Я посвящала всю мою жизнь другим, не гналась за богатством, имела преданных друзей, исправно помогала бедным и во всем вела себя безупречно".  
Эта спокойная, несуетная добродетель внушала почтение окружающим, вплоть до самых знатных особ.
  Таким образом Франсуаза руководила маленьким королевским «детским садом». У нее определенно был педагогический талант. 

     
Лебрен, Шарль - Портрет Людовика XIV, короля Франции.
     

  Однажды король посетил своих детей и впервые увидел Франсуазу Скаррон. Она была уже не та "прекрасная индианка", в которую влюблялись с первого взгляда, но все еще считалась одной из самых привлекательных женщин в столице. Когда она рассказывала королю о своих воспитанниках, ее лицо оживлялось, блаза блестели, было видно как трепетно она любит королевских отпрысков.
Людовик поручил Франсуазе писать ему письма о том, как растут дети, какие делают успехи.  Ее переписка с королем принимала все более задушевный характер. Король впервые понял, что женщина может быть другом и мудрым советчиком.  
  Однажды Франсуаза явилась к госпоже де Монтеспан со скорбной вестью о кончине больной девочки, не сумев сдержать рыданий. Госпожа де Монтеспан была на шестом месяце беременности; она не нашла ничего лучшего, как утешить ту словами: «Не огорчайтесь, мадам, мы сделаем вам других»; Франсуаза расплакалась пуще прежнего. Подняв наконец глаза, она увидела Короля, также в слезах; он тихо сказал госпоже де Монтеспан: «Как она умеет любить!», отвернулся и вышел. Шесть дней спустя умерла другая его дочь, которую звали «маленькая Мадам»; на все время Карнавала Двор погрузился в траур. Франсуаза и не подозревала, насколько глубоко ее горе тронуло сердце человека, который, не будучи примерным супругом, был, зато нежным, любящим отцом. И пришел момент, когда их разговоры вышли за пределы обсуждения детских проблем и перешли на вопросы более важные и серьезные:
     
     
Франсуаза Атенаис де Монтеспан
   Франсуаза и король говорили о том, что есть истинная духовность, обсуждали вопросы религии, философии и даже экономики. Оказалось, вдова Скаррон во всем сведуща, много знает о том, что творится во Франции, и иной раз может открыть королю глаза на что-то, что скрывали от него его министры. Франсуаза и Людовик стали друзьями. Поначалу Атенаис даже не предполагала, что эта дружба может вылиться во что-то более серьезное, ведь мадам Скаррон была на три года старше короля, да и не так красива, как мадам де Монтеспан.
  С 1673 года дети маркизы де Монтеспан и короля были признаны законнорождёнными, они получили титулы принцев. Следствием этого стало увеличение пенсиона их гувернантки мадам Скаррон, которая переехала вместе со своими воспитанниками в королевскую резиденцию. Правда, и обязанностей у неё стало больше. Теперь узаконенным королевским бастардам нужно было дать уже не обыкновенное воспитание, а воспитание, равное тому, какое давали отпрыскам Королевского дома Франции.     Из-за вздорного нрава маркизы де Монтеспан, которая не терпела никаких пререканий, часто возникали конфликты между ней и мадам Скаррон. Здоровье королевских бастардов оставляло желать лучшего, но маркиза, словно не замечая этого, постоянно держала их при себе до самого позднего времени. Дети, как и все обитатели дворца, вставали рано, а ложились за полночь. За первые месяцы после переезда ко двору, королевские бастарды сильно похудели и ослабли. Любящая их гувернантка постоянно из-за этого ссорилась с всесильной фавориткой. Вспыльчивая Монтеспан несколько раз указывала мадам Скаррон на дверь, но, остыв, шла на примирение. Такие резкие перепады в настроении маркизы вынудили вдову Скаррон просить об отставке, но Монтеспан всё-таки уговорила её остаться. Отчасти этому поспособствовал любимец- герцог Мэнский, старший из узаконенных детей маркизы и короля. Он сильно привязался к своей гувернантке и любил её больше, чем свою мать (с годами его привязанность к мадам де Ментенон только укрепится).
 
 
0_7f1bd_e026fbbc_M (300x72, 34Kb)
 
Вы помните, как выглядит маркиз?
Над париком, струящимся волнами,
Увенчанная перьев облаками,
Пусть шляпа выдаётся, словно мыс;
Пусть брыжей, низвергаются каскады.
На куцый донельзя камзол,
И в довершенье маскарада,
Подкладкою плаща чаруйте взгляды,
Наружу вывернув его подол
.
Мольер
   
     
Мадам де Ментенон в окружении своих воспитанников, детей короля Людовика XIV и мадам де Монтеспан. Портрет работы Пьера Миньяра.
     
Жизнь при Дворе наполняла ушу Франсуазы тоскою и отвращением. Она никак не могла свыкнуться с безумными нравами этого общества и, еще менее, с глубокой скукою, там царившей. 
При Дворе никто, кроме Короля, его министров и маршалов, ровно ничего не делал. Дни протекали в пустой болтовне, в играх, в интригах. Дамы проматывали сотни и тысячи ливров в «бассет» и «фараон», днем и ночью набивали желудки конфетами и вареньями, напивались крепкими ликерами или, во избавление от скуки и забавы ради, принимали слабительное. Таким образом ублажали тело; духовная жизнь сводилась к занятиям астрологией и графологией, изучению таро, изготовлению приворотных зелий, всевозможным гаданиям и черной магии. Довершали это пустопорожнее существование сплетни о семействе Короля. 
Блестящие празднества, балы, оперы, фейерверки и спектакли, которые следовали непрерывной чередою, дабы развлечь скучающих придворных, не могли скрыть то отвратительное, что бросалось в глаза по их окончании: чтобы попасть в великолепные покои монарха и принцев, нужно было сперва протиснуться сквозь толпу дворцовых прихлебателей и бедняков, неотступно дежуривших у дверей, задыхаясь при этом от вони прогорклого жира, давя ногами куриные кости, ребрышки овсянок и хлебные корки; внутри дворца вам предстояло сомнительное удовольствие взбираться по темным лестницам, склизким от испражнений людей и собак, проходить по лестничным площадкам, заваленным мусором, и передним, где царил стойкий запах пота и отхожих мест. Король и его брат с детства привыкли жить в грязи и смотрели на это просто, а если неудобства терпит сам монарх, то придворные и подавно вынуждены с этим мириться. Хорошо, если по пути вам удавалось избежать карманников и воров, которыми буквально кишели салоны, и уберечь от них жемчужное ожерелье или кружева с юбки; и вот вы наконец попадали в свое помещение, обычно являвшее собою какую-нибудь каморку без окон, без камина, темную и душную. 
Франсуазе отвели две тесные комнатки в Королевском крыле третьего этажа, слева от парадной лестницы и напротив квартиры садового архитектора Ленотра.