Прометей

Марина Гуссар. Размышление на фоне...

      Александр Грин
 
  Зеленая лампа
 
 
   
   Удивительно непредсказуемо строится иной раз человеческая жизнь. Пульсация, вибрация единой структуры называемой человечеством, создает ее неповторимую ауру. При этом, каждый человек, будучи ее клеточкой, привносит свои излучения в ее формирование.
Однажды, в начале прошлого века, двое состоятельных друзей возвращались из богатого ресторана, где они неплохо провели время, не особенно им дорожа, ибо до сих пор их судьбы были достаточно благосклонны к ним, и им не приходилось тревожно заглядывать в завтра, так как день сегодняшный не давал к тому повода.
Долгое и устойчивое благополучие, если только оно не построено под контролем хорошо организованного сознания, опирающегося на понимание Божественных Законов, уже становится поводом для осознания грядущих перемен, что всегда приходят на смену условий, в незыблемости которых человек не сомневается.
Но именно движение (во всех его проявлениях) и является Жизнью.
Меж тем, наши друзья пребывали в состоянии довольства собой, когда излишняя сытость имитирует лучшие качества человека, такие, как сострадание, доброта, участие. Отврезвленные морозным здоровым воздухом, они вдруг увидели человека лет двадцати пяти, плохо одетого, лежащего прямо на дороге.
О, как это явление не вписывалось в рамки их понимания норм (надо сказать всегда условных) человеческой жизни. Но ведь не для того случилась эта встреча, чтобы, став коротким эпизодом в жизни друзей, не иметь следствия.
Один из них, Реймер, несмотря на свой благодушный вид (был он более, чем упитанным, что всегда вселяет надежду на наличие в человеке некоторой мягкости), оказался господином жестким и неуступчивым. Он брезгливо скользнул взглядом по лежащему телу и, обращаясь к приятелю, называя того Стильтоном, попытался тут же пресечь интерес, неожиданно обнаруженный в нем.
Тем не менее сам Стильтон, джентельмен сорока лет, владевший немалым состоянием в двадцать миллионов фунтов, пресытившийся развлечениями, какие только возможно иметь за деньги, находясь в поиске новых впечатлений, увидел в этой ситуации некоторое предзнаменование (особенно после того, как неизвестный назвался именем Джон Ив и объяснил случившееся состояние голодным обмороком).
Реймер, ничуть не смутившись тем, что голодного человека заподозрил в пьянстве, призрительно назвав его падалью, простился с приятелем и заспешил в ночной клуб. Видно, его связь с человеком по имени Джон Иф на том и закончилась.
Что касается Стильтона, то он не собирался так быстро расставаться с человеком, появление которого привело Стильтона к рождению новой идеи, явившейся в ответ на его поиски.
Богатый джентельмен вдруг встрепенулся, увидев в ситуации долгожданный случай, подаривший забавную возможность пережить яркое впечатление, сделав из живого человека игрушку.
О, в том не было злонамеренности, ибо Стильтон искренне верил в то, что сама Судьба позаботилась о нем, подбросив нежданный сюрприз.
Знать бы нашему герою, что Судьба действительно проявила заботу о его дальнейшем пути, готового в скором будущем круто измениться (но об этом знала Судьба, что на какое-то время заставило двух, столь важных людей пересечься во времени и пространстве). Ощущая себя великим благодетелем, не обращая внимание на двусмысленность и коварство своего замысла, он обратился к молодому человеку (предварительно накормив его в недурном трактире) с предложением, странным до вычурности, ибо, не имея под собой никакой логической основы, оно все же несло значительную привлекательность для Джона Ива.
Молодой человек оказался сиротой. Он приехал в Лондон из Ирландии, в поисках работы, ибо воспитатель его, в семье которого он жил, неожиданно умер, а дети его разъехались кто куда. Джон надеялся на удачу в Лондоне. Однако, ему не повезло, ведь везение — это результат совпадений многих условий.
Но ведь как часто тяжелый период в жизни человека отмеченный множеством серьезных решений, становится прелюдией к значительным переменам.
Итак, молодой человек, принимая предложение позволил силам, сторожившим его сознание, войти в его жизнь.
Стильтон вручил ему десять фунтов, за что Джон Ив должен был найти комнату в центре Лондона, непременно на втором этаже и с окном на улицу. Каждый вечер с пяти до двенадцати ночи, молодой человек должен был  зажигать лампу обязательно под зеленым обажуром. В течение этого времени ему по уговору запрещалось куда-либо выходить или с кем-то общаться (якобы в этом кто-то нуждался).
Мало того, Стильтон пообещал Джону выплачивать ему по десять фунтов ежемесячно, неоднозначно намекнув на то, что возможно появление неких людей , которые помогут Джону стать человеком состоятельным.
Будь молодой человек не так подавлен земными обстоятельствами, он бы непременно за всей этой таинственностью увидел шутку новоявленного знакомца, ищущего для себя новых впечатлений. Но Джон ухвалился за сказанное, как тонущий хватается за соломинку, видя в ней спасение, ибо она появляется в момент сотворения чуда (ведь сама соломинка — только повод).
Потянулась череда мгновений, определяющих новый этап в жизни Джона Ива. Довольно скоро он научился быть независимым от условий некогда предложенных Стильтоном. Зажигая лампу, он уходил по своим делам, однако ничто не угрожало потере ежемесячного заработка в десять фунтов.
Между тем молодой человек пристрастился к чтению. И вот однажды ему попалась под руку книга по анатомии. Появление этой книги, согласованное с его Судьбой, круто изменило его жизнь. Непросто книга, но целый мир, полный тайн человеческого организма, заключил его в свои объятья. О, это была значительная встреча, которая настоятельно требовала продолжения. Но раз уж Судьба однажды привела человека нелегкими путями к его предназначению, если само предназначение, будучи его Судьбою, сумело достучаться до него, то оно непременно должно было исполниться.
Свидетельством тому было и появление студента, что помог нашему герою разобраться в премудростях тех знаний, что необходимы для дальнейшего обучения. Судьба, что совсем недавно била молодого человека со всей яростью, вовсе не слепых, сил, выступая в роли Учителя, теперь поднимала его по ступенькам лестницы, подножие которой оказалось местом выбора.
... Прошло восемь лет.
Как-то раз больница для бедных, что находилась на окраине Лондона, огласилась воплями страдальца, сломавшего ногу на черной лестнице одного из темных притонов.
Перелом был серьезным, требующим хирургического вмешательства, что и последовало после тщательного предварительного осмотра.
Нищий старик, очнувшись от наркоза, увидел перед собой лицо хирурга. Само прошлое, на расстоянии вытянутой руки, строго, но и с истинным сочувствием смотрело на него.
«Узнаете ли вы меня», - вопрошал голос из прошлого восьмилетней давности. Восемь лет, поменявшие жизнь двух людей, но так и не соединивших их в социуме, стояли между событийными встречами.
И вот теперь, когда чудо свершилось, возможно ли говорить об абсурдности ситуации, соединившей души на короткое время с тем, чтобы каждая их них пошла своим путем.
Некогда бездомный, Джон Ив, обретший себя в профессии, вместе с тем обрел то человеческое достоинство, которое отличает человека, ставшего выше самого себя прежнего в условиях чрезвычайных.
История Стильтона, который когда-то увидел в нищем объект для развлечений, оказалась довольно банальной: он разорился. Судьба восемь лет тому назад допустившая встречу, расставила все по своим местам. Человеку, оказавшемуся у подножия социальной лестницы, приходилось делать первый самый трудный шаг. Наверное, этот шаг сродни выбору, случившемуся под влиянием незримых Сил, прозревающих в будущее.
    Дорогой читатель, оглянись внимательно — нет ли среди твоих знакомых тех, кого так и хочется сегодня назвать глупцом с высоты своего благополучия, не ведая о том, что будет завтра.
Что касается Стильтона, то судьба позаботилась и о нем. Лишив его положения, питавшего ненасытную гордыню, она дала ему шанс, вернувшийся к нему не случайно из тех далеких дней, когда чудо только еще зарождалось, и он, Стильтон, будучи слепцом, стал невольным пособником в построении пути Джона Ива. Стильтон получил сознательную поддержку доктора, давшему ему работу.
«Спускаясь по темной лестнице, зажигайте ...хотя бы спичку», - проговорил повзрослевший Джон, а судьба благосклонно кивала, принимая его слова, выражая одобрение. Ведь она-то хорошо знала, что во тьму не следует опускаться, не будучи вооруженным хотя бы искоркой света.

 

 
 
Александр Грин 

Позорный столб

 

   
   
Эта история случилась в Кантервильской колонии, став первым значительным событием, всколыхнувшем устойчивую атмосферу хорошо налаженной деятельности по обустройству жизненного пространства для новых поселенцев. Работа была нелегкая. Приходилось бродить по болотам, корчевать огромные пни, вбивать сваи для фундаментов будущих жилищ. Люди, сосредоточен на ней, не отвлекались от важных дел, которые сумели их так организовать, что все, не имеющее к тому отношения, на время было забыто, словно плотный занавес опустился сверху, создавая некоторую обособленность пространства, которому надлежало принять поселенцев.
Рабочий ритм, на время объединивший их, стал той главной движущей силой, на волне которой руки знали, что делать, а головы некогда было забивать другими проблемами.
Наконец появились дома, вместившие обитателей колоний, а вспаханные поля вселяли надежду на лучшее будущее. Подчиняясь этому единому движению, люди еще прибивали вывески с названием появившихся, необходимых для жизни учреждений: «тюрьма», «больница», «школа», но ветер перемен все же проник за полог опущенного занавеса, разметав его напрочь и, заражая пространство мирскими проблемами, постепенно, но живо меняя настроения людей, вернул их к привычному восприятию жизни...
Появилась и первая жертва азартных игр, основательно вошедших в быт и занявших в нем прочную позицию.
Случились первые кражи, всколыхнуло пространство возмущение от проишедшего подлога завещания, качнувшее поселенцев на одной волне...
Как видете, жизнь входила в свое привычное , для этих людей, русло (то ли они пробуждались к ней, то ли замирали их новые лучшие чувства, уступая земным страстям). Так или иначе привычный уклад плотно накрыл людей волной, в глубине которой их земные настроения находили подпитку и поддержку. Так они обживались, по-своему, оберегая свой привычный мир.
Однако, в ряду проишедших событий, случилось одно, лишившее покоя и привычного равнодушия к безобразию большинство жителей, обосновавшихся в Кантервильской колонии.
Случившаяся история была связана с похищением девушки Дэзи Крок. Люди, которые не церемонились в отношениях друг с другом, опираясь в своих кратко временных ухаживаниях на грубый примитивный флирт, возмутились чрезвычайно.
Да ведь это и понятно. Руки вора тянутся к лучшему. Так и тут. Дэзи отличалась от прочих жителей милой кротостью и очарованием. У нее было достаточно поклонников, но ни один из них не дерзнул бы посягнуть на свободу юной девушки. Напротив, в ее присутствии хотелось быть лучше. Была в этом тихом существе некая сила, что, неожиданно для ее поклонников, побуждала их поворачиваться к ней лучшей стороной. Они и сами удивлялись на себя, смущаясь новых в себе ощущений, как стесняются иной раз дети обновы перед своими сверстниками.
Похититель, расчитывая на то, что в общей суматохе никому и в голову не придет прислушиваться к тому, что происходит на вечерней улице, освещенной только закатом, взвалил девушку на седло, зажимая ей рукою рот. Однако, ему не удалось скрыться. Сила благоприятствования отвернулась от него. Лошадь неожиданно сломала ногу. Настигнутый конной толпой похититель, оказавшийся Гоаном Гнором, испытал на себе агрессию догнавших его людей. Правосудие глухих отдаленных мест лишало преступника поддержки защиты. Непросто нарушивший закон, но задевший самые низкие, по звучанию, струны души стал фокусом для средоточия на себе всей ярости страстей, обрушившейся на него в едином порыве, наконец дождавшемся той редкой минуты, когда не скрывая своего дремучего нутра, напротив - выворачивая его наизнанку, он, этот порыв, оценивается людьми, как благородный вызов силам, посмевшим проявить насилие над человеком. Итогом начавшейся расправы стал растерзанный облик человека, избитого до неузнаваемости, в своем жалком и страшном обличье.
 Толпа, позаботившаяся о девушке, оттащив ее к кустам, явила при этом последнюю каплю рассудка, чтобы затем учинить немилосердную расправу над преступником, давая полную разнузданную, ничем не ограниченную, свободу страстям, так и не насытившимся. Перед гостиницей  был вбит деревянный столб, к которому привязали Гоана, скрутив ему руки на другой стороне позорного столба. Без глотка воды, без пищи он должен был простоять 24 часа, чтобы затем навсегда покинуть эти места.
 Появление позорного столба потребовало последних сил вершителей закона и даже в какой-то мере примерило их с самими собой. Сытые страсти довольно урчали, получив сатисфакцию. Возмущение, гнев, полыхнув языками адского пламени, стали теми облечительными силами, что явились в ответ на чужую агрессию, став очевидным свидетельством наличия "в судьях" настроений, связавших их с преступником.
 Гоан, оставленный наедине со своим позором, пытался убедить себя в том, что этот кошмар - только сновидение, но столб, сдерживающий его движения, развевал эту иллюзию, как только, в очередной раз, он больно ударялся затылком о деревянную твердь.
 Обессиленное тело, буквально привязанное к столбу, воспаленный мозг и растерзанные чувства не находили в себе малейшей возможности обдумать последующие действия.
 Тяжесть воспоминаний была не по силам Гоану. Тогда его чувства, будто получив поддержку со стороны уставшего сердца, разом переключились на воспроизведение тех коротких сладких мгновений, которыми судьба милостиво одарила его в единственном поцелуе, когда тело Дэзи отозвалось на его зов и затрепетало в его руках.
 Меж тем, редкие прохожие с удовольствием останавливались у столба с тем, чтобы наболевшее физическое тело преступника отозвалось теми глубинными чувствами, что так редко бывают обнаруженными в человеке в обычных условиях.
Пережитое Гоаном вдруг отодвинулось куда-то на задворки сознания, уступая место "оглушающему стыду", который и возможно испытать только на позорном столбе в состоянии полной беспомощности.
Прямо перед собой он увидел лицо Дэзи. Ее печаль была так не похожа на чувства, обуревавшие «правдолюбцев, искавших правды у тьмы», празднующей свою короткую победу. Как всегда торопилась тьма отметить успех, но истина, подхваченная судьбой, незримо стояла за спиной девушки, осветив до самой малой черточки это столкновение чувств, оставивших странное послевкусие.
Зачем же вы не защищались — вот первые слова жертвы, обращенные к своему насильнику. Утром следующего дня его отвязали, и Гоан, подчиняясь предъявленному условию, покинул эти места, чтобы уже на новом месте построить жилище, начав новую жизнь, (ибо не могло быть продолжения там, где не было Дэзи).
Каждый конский топот, доносившейся издалека, становился ближе. Дрожь пробежала по всему телу Гоана, не оставив в состоянии безразличия ни одну клеточку его существа. Еще не видя, но уже предчувствуя, он ждал Дэзи.
Пережив все мыслимые и немыслимые намеки и оскорбления со стороны близких людей, связавших в недрах своего тяжелого мрачного сознания, лишенного божественных вибраций, в единое целое, и (никак ими не разрешаемое) Дэзи и Гоана, она стояла перед своей судьбой, с удовольствием ей подчиняясь в полном доверии к «преступнику».
«Вам не нужно больше похищать меня, возьмите меня с собой». И тут судьба, довольная результатом, устроила незримый, но грандиозный фейерверк чувств, объединившихся в порыве Божественной Любви, что, оберегая их своей мощью, дала им возможность прожить долго и счастливо, и, не умирая, перейти, сбросив бренную плоть, в мир ясности.
Объединение пламен стоило тех страданий, что сторожат порог, за которым — Любовь.
  
 
 
 Александр Грин 
 
Акварель

 

   
 Как часто люди говорят о силе искусства, подразумевая некую, обособленную от жизни обычных людей, Высокую Власть, которая проявляется лишь в условиях особенных специфических. Однако, почему же?
Ах, как не хотелось просыпаться, но сон уже отпускал, сознание Клиссона возвратилось к реальности, которая не сулила ничего доброго для героя этого рассказа.
 Он-то считал, что во всем виновата Бетси. Ведь это она упрекает его за то, что он не работает. Уже в который раз она напоминает ему, что он сидит у нее на шее. Вот и вчера вечером хлестко и больно били ее слова, будто хорошо знали дорогу к этой боли. Клиссон и думать не хотел о том, что не будь у него этой проблемы, ему не было бы так больно от слов, которые всего лишь не давали забыть о ней, тревожа не для того, чтобы было еще больнее, а исключительно для отврезвления его сознания, которому надлежало решить эту проблему.
  Но сейчас, рано утром праздничного дня, ему не хотелось возвращаться к вчерашним событиям , ибо еще одна идея не давала ему покоя, для обретения которой достаточно было получить всего лишь одну крону. И эту крону могла бы ему дать Бетси.
  Женщина, с которой он жил, была хорошей прачкой, поэтому, имея множество заказов, она неплохо зарабатывала. Сам Клиссон совсем еще недавно мог получить место кочегара на речном параходике «Денем». Но в тот день, на который назначен был рейс, какая-то упрямая сила встала между Клиссоном и возможностью получить работу, и он намеренно опоздал к поезду (однако, любая сила, ставшая на пути человека, является порождением его сознания). И вот теперь начавшийся день зависит от одной кроны.
Бетси в состоянии подпития, легче давала ему деньги, но день только начинался...
Идея поисков или добычи денег настолько овладела чувствами, что он, подчиняясь ей, механически отсчитывал количество цветов, белых и желтых, благоухающих за окном и напоминавших ему серебряные и золотые монеты. Ему казалось, что он пересчитывает монеты, которые вот-вот приятной тяжестью улягутся в его кармане.
Однако, реальность вошла в комнату в виде Бетси, вчерашний разговор с которой все еще тревожил Клиссона, поэтому сегодня он предпочитал не вступать в разговор. По поведению Бетси он понял, что она все еще полна возмущения по поводу его опоздания на поезд.
Они молча пили чай в комнате неопрятной, давно не прибранной. На полу, подоконнике, столе валялись огуречная и яблочная кожура, объедки, в углу копилась куча мусора, у стены стояли огромные корзины с грязным чужим бельем. Под ногами валялись пустые бутылки, выразительно напоминая о том, что пришло время опохмелиться.
 Сейчас все помыслы Клиссона были сосредоточены на этом желании, поэтому он рискнул обратиться к прачке с просьбой о шиллинге. Суровый отказ не предвещал ничего хорошего для страждущего Клиссона. Тем не менее его желание было столь велико, что все чувства и ощущения сосредоточенные на поиске денег, были крайне обострены. Он буквально вынюхивал их, как зверь вынюхивает добычу...  Как нельзя кстати прачку окликнула через окно соседка. И той пришлось выйти, бросив едва заметный взгляд на корзину, но и этого оказалось достаточно, чтобы мужчина бросился к белью, в котором была припрятана папиросная коробка с деньгами. Клиссон взял ровно одну крону и заспешил на трамвайную остановку. Довольный собой и неожиданной удачей, он уже предвкушал встречу с друзьями в трактире Фукса. Клиссон находился в состоянии нервного возбуждения, когда даже громко сказанное слово могло привести в крайнее смятение все его чувства, поэтому, увидев Бетси, что спешила за ним, он вздрогнул всем телом, невольно втягивая голову в плечи, страшась предстоящего объяснения.
Пытаясь скрытьяся от жены, он выискивал дверь, в которую возможно было нырнуть, чтобы хоть на время уйти от преследования.
Так Клиссон попал в помещение, где проводилась (как поведала о том вывеска), весенняя выставка акварелистов. Не успев отдышаться, мимоходом отметив особую атмосферу выставки, тихие голоса посетителей, он вновь увидел жену, содрогнувшись от предчувствия.
Бетси была настроена на выяснение отношений и только общий интерес внимательных зрителей сдерживал ее порывы. Правда, кое-кто уже обратил внимание на странную пару, что никак не хотела вписываться в картину общего торжественного сопереживания зрителей с чувствами мастеров, привнося диссонанс в общий настрой неожиданными репликами, в которых явно звучала угроза, а проклятие, произнесенное почти шепотом, оставляли грозный шлейф на пути их пересечения.
 Клиссон уже не бежал со скоростью перепуганного зайца, но напротив, старался останавливаться у картины, где зрителей оказывалось больше, и вдруг...
 Он еще не понял, что произошло, но чувства уже сработали, метнувшись к полотну, собравшему наибольшее количество людей, неравнодушных к живописи.
Бетси проследила направление его взгляда, воткнувшись глазами на полотно, оставившее ее безучастной.
Однако Клиссон, голос которого изменился до странности, с ноткою мольбы, обращенной к прачке, произнес неожиданные слова, прозвучавшие для нее набатом «похоже, что это наш дом».
И женщина притихла. Мысли, что беспокойным комом роились в ее голове, вдруг рассыпались, оказавшись сыпучими, нестойкими созданиями. Теплая волна плеснулась в груди, толкнувшись прямо в сердце и, вновь рожденная мысль обрела вибрации узнавания...
Да, с картины на нее с Клиссоном смотрел угол их дома. Подробности, запечатленные на ней, не давали сомнению возможности расшатать главное впечатление от явления, что для них было «чудом».
 Что это сопричастность к искусству, которую им неожиданно пришлось пережить через узнавание того уголка, который был им знаком до последней черточки, а потому пока казавшимся незнакомым в обрамлении условий, в которых неожиданно, вдруг, вписались их настроения, помирив их прежних, связав их нитями горделивого смущения, которое, право же, явилось к ним из букета иных настроений, доселе ими не переживаемых.  Это новое ощущение себя выдернуло из омута вздорных разногласий, ставших вдруг нелепыми, пустыми и чуждыми тому мгновению, объединившему их в состоянии примерения с жизнью, которая совсем не случайно и не вдруг отразилась в них Любовью!   Новая мысль, рожденная сознанием человека, стыдливо постучалась в его сердце, приглашая чувства с ней объединиться: "Неужели и мы пригодились кому-то". Все еще не веря своим глазам, но доверяя охватившему чувству, супружеская чета поспешила в свой дом, о котором чужие люди говорили так непривычно красиво.
 
 
 Александр Грин
 
Словоохотливый Домовой 
 

   

 Однако, какие занимательные истории можно услышать от человека, кто невидимо живет рядом. Однажды такой рассказ поведал человеку грустный маленький домовой. 

  Много лет он жил в заброшенном доме, совсем один, и потому, когда в дом вошел человек, чтобы переждать непогоду, он даже не попытался спрятаться.  «Все равно, тебе никто не поверит, что ты видел меня»,- произнес он, держась за обвязанную щеку, страдая от зубной боли. 

Человеку захотелось понять, почему же это милое существо, которое появляется далеко не в каждом доме, но именно среди людей, отличающихся открытостью, добротой, приятным нравом, оказалось в одиночестве.  Когда-то он был одним их семьи домовых, но все они уже давно покинули этот дом. Их жизнь продолжается в других условиях, тогда как наш знакомец застрял здесь потому, что кое- что еще должен был понять, ведь в этом доме он появился когда-то для того, чтобы чему-то научиться у живущих в нем людей.  
Домовой, страдальчески вздыхая от зубной боли, предложил рассказать о прежних жильцах этого дома. При этом он отчаянно надеялся на то, что неожиданный прохожий поможет ему разобраться в истории, которая и задержала его, как экзамен, который по какой-то причине не был сдан и потому перенесен на неопределенное время.  
Итак, когда-то этот, ныне обветшалый дом, был образцом теплого уюта, чистота и красота которого поддерживалась молодыми людьми, бывшими супругами.  Домовой любил наблюдать за ними, подмечая их настроения, мечтая быть похожими на этих смелых людей.  Особенно он выделял Анни, жену Филиппа. Она была совсем молода. Муж, в его двадцать пять лет, казался совсем взрослым рядом с ней двадцатилетней.    
Рассказчик повздыхал в поисках правильного образа и, наконец, увидев в щели подоконника дикий цветочек, выросший на набившейся земле , сорвал его, удовлетворенный удачными поисками: «Если тебе это нравится, она была точно такая». 
Образ Анни, сочетавшей в себе черты прекрасной хозяйки и некоторой детскости в ее общении с миром, самому рассказчику казался прельстительным. Он задумчиво рассуждал о том, что в ней была прекрасная душа, магически привлекательная, ибо несла в себе великое знание, помогающее ей общаться с миром так, как это умеют только козлоногие, которым доступны знаки, скрытые для непроницательных людей.  
Образ Анни для маленького домового был близок и понятен, ведь она также, как они, могла ловить руками рыбу в ручье, слушать голос камня, звеневший на полученный удар, радоваться солнечному зайчику на стене, одним словом, всем тем ребяческим выходкам, которые так сближали их.  При этом наш рассказчик, видел в поведении Анни все признаки мудрости, которой, к сожалению, не отличался Филипп. Жизнь молодой четы напоминала игру, в которой взрослый, учитывая интересы и настроения ребенка, бережно охраняет его хрупкий внутренний мир, взросление которого грозит катастрофой, любящему до самозабвения, взрослому.
Ах, как прелестна была Анни в ее отношениях с миром.  Днем, за обедом, Филипп рассказывал все новые и новые истории о своем друге Ральфе, и тот, постоянно присутствуя в его рассказах, стал уже неотъемлемой частью их незамысловатой жизни.  
Анни нравились эти рассказы, в которых Ральф, незримо проявляясь, обнаруживал свою натуру, в которой так много было неправдоподобного стремительного движения, что невозможно было не очароваться многообразием ее проявления. Жизнь, связавшая его с морем, тоже похожа была на игру, разве что более серьезную и азартную, нежели жизнь молодой девушки.  
Нищета, неожданное богатство, покупка корабля, торговля, требующая остроты внимания и скорости в принятии решений — вот те немногие жизненные вехи друга Ральфа. Рассказы о нем были похожи на волшебную сказку, которой не было конца...  
Вечерами Филипп укладывая спать свою Анни, отвечал на многочисленные вопросы и (именно так взрослые отвечают на вопросы ребенка, терпеливо и серьезно, не оставляя шанса пустому легкомыслию).  Сам Филипп так уставал за день, что сон смежал его веки еще до того, как глава касалась подушки. 
Но вернемся к нашему домовому, которому не терпелось поделиться своими впечатлениями с человеком, который волею судьбы набрел на это остывшее жилище.  
Продолжая рассказ, домовой, время от времени, повторял, очарованный их отношениями, что он все видит и все слышит, не в пример людям чувства которых, как минимум, на порядок ниже. Даже тени сомнения не было в нашем герое, твердо убежденным, что именно в этом доме он нашел ту редкую красоту, которая отличает Гармонию.
Однажды, продолжил домовой, Анни и Филипп, каждый занимаясь своим делом, находились в стороне от дома.    
Филипп выполнял свою работу, делая какие-то пометки в записной книжке, а его жена тем временем встретилась со своим камнем, бывшим осколком скалы, заставив его петь под ударом ключа.  
Звон камня, становясь тише, заставлял Анни приникать к нему ухом, чтобы, чувствуя щекой его каменную плоть, долго еще слышать его внутренний живой голос.  Вот так, играя, становясь частью этого приятного уголка, Анни не заметила, как неожиданно, прямо перед ней, появился молодой человек. Домовой, описывая его прекрасную мужественную внешность, обранил слова о «бешеной и нежной душе, заключенной в восхитительной форме, познавшей ярость палящего солнца, солоноватый привкус высокой волны, готовой накрыть любое препятствие на своем пути с легкостью, достигшей виртуозности, узнавшей скорость ветра, частенько готового вырваться за пределы мыслимых возможностей...  
И вот теперь он стоял перед Анни, завороженный ее прелестью, и, повинуясь самым сокровенным своим чувствам, с бережностью, достойной восхищения, взял ее голову и поцеловал в губы. Затем они разошлись, чтобы, одновременно увидев Филиппа, обуреваемые различными чувствами, встреть его добрую улыбку на твердом лице.
Первые, сказанные им слова, были о главном, о самом ценном в его жизни: «Анни ты уже видел, Ральф. Это она». Между тем сама Анни смотрела на друзей одинаково теплым и чистым взглядом. Ральф вдруг заспешил, пообещав скоро вернуться, захватив багаж.    
Да, они договорились о скорой встрече, которой не суждено было состояться. Ральф не вернулся. И вот тут-то страдания славного нашего рассказчика стали невыносимыми, ибо никак не мог он понять проишедшего. Что же стояло за поцелуем? Почему Ральф ушел, чтобы больше не вернуться? И еще многое не охватить было пониманию маленького Домового, ибо пытался он понять то, что было выше уровня возможности в понимании человека.  
Тогда уж невозможным оказывается сослаться на то,что все видишь и все слышишь, когда другие силы, пока не доступные милому существу сплели свой неожиданный и неповторимый узор, ставший камнем преткновения для него. Так и хочется, обращаясь к нему, поведать ему о тайных глубинах человеческой природы, которая живет своей удивительной жизнью под покровом очевидности.  
Может быть, домовой теперь повзрослел, чтобы увидеть в милой Анни прелесть заигравшегося ребенка, который еще не пробудился для взрослой жизни, и сон которой так бережно оберегал любящий Филипп.
Что касается пары друзей, то их связь была столь глубока, что один из них уже услышал в другом возможную боль, которая давно сторожила этот мнимый покой, чтобы явить реальность. Ну до того ли, когда страдания грозят другу.  
Когда-нибудь, в своем движении стать человеком, наш домовой поймет, что знаки сердца доступны сознанию человеческому, более проницательному. Пусть эта крупица понимания поможет нашему герою освободиться от условий задержавших его в разлуке с семьей. «Что же поцелуй»,- спросил бы домовой. О, за поцелуем стоят многие жизни, которые ждали этой важной встречи, чтобы в соединении чувств освободиться от их земного бремени, за которыми рождается Любовь. Но самый важный и исчерпывающий ответ дал сам домовой.  
«Они умерли уже давно...холодная вода в жаркий день»,- так завершил свой рассказ домовой, ответив разом на все свои вопросы... но только понял ли?  
 
 
 
 
 

 Александр Грин. 

Победитель.
 
 
Одержать победу, стать победителем — значит стать сильнее в сфере чувств, объединившихся по земному созвучию, значит найти в себе ту Силу, которая поднимет человеческое сознание над этим созвучием, обнаружив для человека тот уровень, над которым царствует Любовь (однако, объективности ради нельзя не упомянуть те множественные, так называемые победы тьмы, когда она ощущает себя в силе, готовой подмять под себя все, что слабее ее самой по ее низким меркам).
Человеческое сознание — не есть ли вместилище всех сил, на которые опирается человек в своих отношениях с миром.
Человек осознающий (то есть духовный) строит связи, опираясь на чувства, что составляют суть Высокой Любви, поднимающей человека на пьедистал победителя надо всем, что ниже Ее уровня.
Побеждая себя, преодолевая сопротивление противодействующих сил, человек строит в себе Человека.
Итак, жил на земле некий скульптор под именем Геннисон. Звезд с неба он не хватал. Не часто фортуна поворачивалась к нему лицом, демонстрируя не самые прочные связи с человеком вовсе не плохим, но потерявшим надежду на появление в его жизни тех условий, в которых он бы ощутил себя независимым и свободным от тех земных состояний, что обременяют душу и она, в ослеплении их вибраций, не может найти то достойное место, где Вдохновение в сочетании с Любовью родят Мастерство, дающее прочную основу человеку, придающую здоровую уверенность в способностях, приходящую от Бога.
День за днем уводили его все дальше от тех грандиозных планов и надежд, когда человек будучи в начале своей стези, верит только в лучшее.
В последнее время Геннисон чувствовал в себе ощущение вины перед Джен, мечты которой об их совместной многообещающей жизни разбивались, наталкиваясь на непреодолимое упорство Судьбы, не желающей повернуть колесо фортуны.
И вот теперь, когда, в очередной раз, Геннисон, пытаясь скрыть свою неуверенность, заговорил с Джен, он поспешил рассказать о встрече с профессором Стерсом, который наконец-то подбросил топливо в сферу чувств, где слабой искрой тлела надежда.
Дело в том, что именно профессор Стерс оказался в жюри конкурса, проводимого для скульпторов. Впервые Геннисон реально почувствовал возможность получения премии, назначенной для создания скульптуры, которой суждено было украсить портал нового университета.
Слова, брошенные Стерсом, оказались для Геннисона и Джен целым событием. Они так привыкли к хроническому невезению, что оно, вросшее в их сознание, никак не хотело потесниться, освобождая место для обретения шанса, которого ждали они уже не один год.
Испытывая неловкость друг перед другом, пытаясь скрыть интерес, овладевший всеми их чувствами, они выдавали его не случайными вопросами, в которых зародившаяся надежда, подавляемая мучительными сомнениями, искала для себя опоры.
Геннисон признался жене в том, что видит эти три тысячи уже у них в руках. Однако, не было уверенности у него в словах, ибо, обращаясь к Джен, он пытался увидеть у нее в глазах ту поддержку, которая подняла бы его над сомнениями, освобождая от соблазна слабого человека почувствовать себя невольной жертвой обстоятельств, ставших надолго, если не навсегда, непреодолимыми.
Как удобно находить причину во внешних силах, ссылаясь на невезение. Джен, хорошо знавшая скульпторов в окружении мужа, перебирала многие имена, понимая, что его возможный успех вполне оправдан, если бы не одно из них.
Имя Ледана стояло особняком, повторяя судьбу его работ, ставших независимыми от многих разномаститых суждений. И только непредвзятый или свежий взгляд на его творчество, вдруг проникал в таинственную суть создания, удачно минуя явления со стороны взглядов, возникших в рамках традициозности. Да, Ледан имел не только свою творческую манеру, но у него был запас тех сил, что неожиданно придавали мраморному изваянию парящую легкость в элегантном изяществе простых линий (такие силы могли быть только от Бога, главного вдохновителя и Учителя земных творцов).
Талант ваятеля в Ледане был признан Геннисоном, понимавшем, что Стерс не упомянул работу Ледана только потому, что она еще не была представлена скульптором на суд жюри. Кроме того, шестеро его детей были, пожалуй, наибольшими убедительными претендентами на премию, по крайней мере, так рассуждал Геннисон.
За обедом супруги дали волю своим мечтам увести их от реальности. Геннисон уже строил планы относительно новых работ, Джен побывала в путешествиях, попутно заглядывая в магазины. Оба они на несколько минут ощутили себя свободными от нужды и это было восхитительно. Тревожная реальность довольно скоро выдернула их из мира ярких иллюзий. Едва появившаяся надежда требовала большей определенности от условий их породивших.
Вернувшись из волшебных сфер, в которых на несколько минут случилось это удивительное совпадение желаний с возникшими условиями, супруги с тоской оглядели углы тесной комнаты, где нищета незримо уверенно чувствовала себя хозяйкой.
Наконец, приняв решение, скульптор отправился в студию, где возможно было увидеть все конкурсные работы, среди которых должна была появиться одна, смущающая его чувства и недосягаемая для возможностей его мастерства, ищущего, но не обретшего выхода, что был за пределами рамок, внутри которых сформировался дух земного творчества.
Начавшееся брожение в настроении художника было первым шагом за пределы земных ограничений, скульптор не задумывался о смысле сильнейшего внутреннего напряжения, его происхождение, он связывал с конкретным, настойчивым желанием стать обладателем премии, ставшей для него (впрочем, как и для других участников конкурса) Музой. Смущало только то, что сама Муза не выглядела крылатым существом, способным уводить дух в сферы надземные.
Мечта, рожденная на земле, оставалась на ней же, попав в захлопнувшуюся ловушку земного тяжелого желания, отвлекающего творца от главного.
В этот вечерний час в студии находился лишь сторож Нурс, хорошо знавший Геннисона. Ему неловко было отказать в столь незначительной просьбе скульптору, пожелавшему лишь еще раз взглянуть на свое детище. Но поступившее распоряжение о том, чтобы никому не открывать двери студии, уже вступило в действие, чем он не мог пренебречь.
Между тем золотая монета благополучия перекочевала из кармана конкурсанта в холодную старческую ладонь, согревая ее...
Геннисон мимоходом отметил свою скульптуру, выгодно отличавшуюся разницей с иными работами многочисленного ряда. Но всего несколько шагов, сделанных в ее сторону, разбили надежду, вспыхнувшую было в сердце ваятеля.
Скульптура Ледона, влекущая его необъяснимой силой магнита, была небольшой, высотой не более трех фунтов. Однако, парящая сила, заключенная в ней, захлеснувшая чувства неожиданной легкостью, вряд ли была той тяжеловесной музой, что вдохновляла его. Всего в несколько коротких мгновений решилась судьба его скульптуры, которая теперь, не совпадая с мерою его нового, только что рожденного понимания искусства, грузно оседала под парящей мощью живого мрамора, сбросившего с себя все лишнее.
Тремя ударами коротких щипцов Генисон превратил свою статую в груду развалин, метнувших облако земной пыли.
Вот она победа! То, что было еще недосягаемо для иных чувств (ведь кому-то работа Геннисона казалась более убедительной), вошло прочной основой в сознание творца, чтобы стать пьедисталом для новой силы, нашедшей своего Мастера, соединившего его узами творчества с Музой, улыбнувшейся победителю.

***
 
 
                                                                                              К.Г.Паустовский.

                                                  Ручьи, где плещется форель


   
  Что же такое Любовь? Много ли найдется тех, кто испытав ее однажды, не стремится искать те определения, редкие сравнения, которые помогали бы приблизить светлый образ, сделав его более доступным для человека, до сих пор жившего в ладу со своими человеческими чувствами. Возможно ли приблизить звезду, блиставшую на небе, среди себе подобных, если ты сам не несешь в себе этого подобия?
Возможно ли на Земле, вечно взирающей в небо, разыскать высоту ее силы в тех привычных образах, что составляют наше земное окружение?
Но ведь не случайно Господь, создавая мир, позаботился о том, чтобы Небо и земля вечно взирали друг на друга, чтобы звезды, купаясь в земных водах, стали ближе и понятнее, став частью нашего мира, украсив прекрасную иллюзию ощущением, предчувствием высокого чувства, чтобы однажды человек, став сильнее могущественной Майи, обрел мгновенно и навсегда ту высоту, на которой возможна встреча с Силой вездесущей, но столь избирательной, что приходится немало потрудиться, прежде чем услышишь ее дыхание, почувствуешь ее шаги, ставшие знаками Высочайшего Присутствия, щедро и заботливо оставленные всюду.
Меж тем, затевая разговор о Любви, мы обращаемся к тем человеческим образам, которые, как нам кажется, соответствуют ей, даже внешне, выдеяясь неповторимой манерой общения с миром, в котором для таких душ земля, якобы, создает особые условия. Однако...
Образ нашего героя был напрочь лишен тех ангельских черт, в которых более всего хочется увидеть Присутствие ее Величества.
Будучи одним из маршалов наполеоновской армии, он был еще молод. Посвятив всего себя воинской службе, он жил в своем мире, суровость которого не располагала к проникновению в те тонкие сферы, в которых Душа, отрешаясь от тягот земной действительности, находила себя в непременной связи со вселенским Творцом.
Война, которая никогда не прекращалась для него, формировала его сознание, в котором не было места чувствам безмятежно высоким, ибо тяжелое время земных условий требовало для разрешения своих споров сердце Воина, знавшего короткую Радость от случившейся победы, но и мучительные смятения в момент поражения, не допускающие погружения в него, дабы не нарушить тот привычный автоматизм, что называют опытом.
Другого опыта сердце маршала не знало.
Однажды конный корпус маршала получил приказ о немедленном присоединении к «большой армии», в связи с чем ему необходимо было выступить в Германию. На двенадцатый день перехода корпус остановился на ночлег в одном из маленьких немецких городков. Наш герой остановился в гостинице. Усталась заявляла о себе желанием остаться одному. Уютно устроившись у камина, он отменил молчание городка, напомнившего ему детство, да слабо отзвучавшие в его памяти сновидения, что легкой грезой коснулись его чувств. Лицо воина, украшенное шрамом, было спокойно. Блики огня плясали по ранней седине, проступившей легким серебром, подобно тому, как лунный свет скользил по земле, щедро посеребренный снегом.
Находясь во власти огня, подчиняясь его, почти гипнотическому воздействию, он не сразу заметил, как в зал вошел немолодой человек с худым четким лицом и, подойдя к камину, протянул к нему озябшие руки.
На недовольный вопрос маршала, он назвал свое имя, упомянув профессию музыканта.
Музыкант Баумвейс, вслушиваясь в особое состояние зимней ночи, невольно вошел в ее ритм и, не желая терять сложившуюся мелодию, попросил у маршала разрешения воспользоваться роялем.
Пела сама ночь, с ее бесконечным снегопадом, тяжестью снегов, облепивших ветви деревьев, звенела зима...
Наш герой уверенно назвал Баумвейса великолепным музыкантом. Но тот спокойно, без тени смущения, назвал себя тапером, что играет на вечерах у молодых князей да именитых людей.
Маршал успел оценить сдержанность своего неожиданного, но вовсе не случайного, как обнаружится очень скоро, собеседника. Однако, их общение прервал скрип полозьев, да нетерпеливое ржание лошадей.
Баумвейс, ожидавший их появление, тут же встал, прощаясь с маршалом. Музыканта ждали в доме лесничего, где гостила известная певица Мария Черни. В этот вечер, совпавший с днем ее рождения, она устроила скромный праздник, на котором, как известно, не обойтись без тапера.
До сих пор ничто не предвещало перемен. Однако, вслед за зимней повозкой, посланной за музыкантом, по ее горячим следам, едва касаясь земли, устремляясь к назначенным срокам, спешила Судьба, уже объединившая на своем пути двух людей, доселе ничего не слышавших друг о друге.
Маршал, повинуясь неожиданным вибрациям новых настроений, опьяненный предчувствием скорой Радости, вдруг напросился в гости к лесничему. Не посмел скромный тапер отказать служивому в столь незначительной просьбе (да и как откажешь, когда сама судьба уже дирижировала силами, вступившими в свою роль).
И вот уж мчатся кони, стуча копытами по мерзлой земле, закручивая стремительные вихри на падавший снег. На пути случился ручей, к которому внезапно рванули лошади, чтобы остудить свои разгоряченные морды в ее незамерзающих водах.
Блестящая струя, мелькнувшая под их копытами, заставила животных рвануть вскачь по узкой дороге. Озадаченные пассажиры, еще не успевшие прийти в себя от пережитого впечатления, услышали голос возницы: «Форель. Веселая рыба».
Живое серебро в незамерзающей воде бурного ручья выстрелило прямо в сердце непривычным жаром. То был не холод тусклого свинца, искавшего лазейку для стремительного разрушения плоти, заставлявшего чувства рвануть в омут страдания, но волшебная Сила переливчатого серебра, облекшего плоть веселых живых существ, горящих в незамерзающей воде ярким пламенем.
Вот так, пораженный прямо в сердце пламенеющей Красотой, ставшей неожиданным знаком, подброшенным совсем не случайно Судьбой к дому лесничего, опьяненный хмельной непонятной Радостью, предстал наш герой пред силой, заключенной в прелестной форме молодой двадцатитрех-летней женщины, на внимание которой не надеялись самые достойные кавалеры того времени, а уж о любви прекрасной особы не смели желать в самых смелых своих желаниях даже самые дерзкие ее поклонники (вот, разве что Шиллер был достойным ее бесценной прелести).
Всего одна ночь была в распоряжении маршала, знавшего суровые законы военного времени...
Двое суток пролетели как одна ночь, с ее неповторимым ароматом чувств и настроений, ставших откровениями для солдата, впервые познавшего себя и Мир, вдруг повернувшийся к нему (не без участия Судьбы лучшей своей стороной), когда каждое мгновение, нанизанное на нить длиною в двое суток, открывает суровому сердцу солдата непознанную нежность, вильнувшую в сердце хвостиком веселой форели и окропившую его радужным фейерверком серебряных брызг, посвятившем его в святая святых Высокой Любви.
Удостоенный самой высокой награды, оставшейся навсегда в его сердце, маршал, соединенный судьбой с женщиной ему предназначенной, в этом коротком мгновении скоротечных ночей, обнаружил в себе особую мудрость Высокой Любви, что, выделив для себя всего лишь два коротких дня, оказалась неизмеримо более значительной частью его жизни. И не на одно мгновение его сердце не усомнилось в случившемся выборе.
Когда наполеоновские жандармы, исполняя приказ императора, арестовывали его, он, оставаясь к тому почти безучастным, видел и слышал только ее, подарившей ему свободу.

 
 
 
 Телеграмма
 
К.Паустовский 

  Значительность и ценность иных отношений порой бывает укрыта для человека за земной суетой, в которой со временем, кроме пустоты, не найдешь
ничего. Однако, стоит заметить, что сама по себе суета весьма магнетична для земных чувств, будоражащих сердце, заставляя его тревожиться там, где находится приманка для одной из страстей, что поднимает голову в ответ на внешний посыл и, усиленная им, вытесняет либо умаляет ту главную силу, что соединяет с Богом. Человек склонен к рассуждению об обязанностях, но, к сожалению, не о своих, а о чужих. Кроме того, в сердце, лишенном любви, этой преображающей мощи, появляется обида за чужую холодность. А та, в свою очередь, рождает требования внимания к себе горячо любимому. Одним словом,так родится абсурд, который мы склонны называть человеческими отношениями...
Эта история, одна из множества, случилась осенью, что, впрочем, не принципиально, ибо любое время года могло стать совершенным аккомпаниментом для проявления чувств, ведь сама Природа является образцовым выражением созвучия с нашим внутренним состоянием, а потому именно в ее настроениях возможно угадать знаки, созданные для всех и для каждого индивидуально. Взирать одновременно на происходящее вокруг — вовсе не значит- видеть одно и то же.
  Итак, осень... Село Заборье. Старый обветшалый дом, в котором доживала свой век дочь известного художника Катерина Петровна. После смерти отца, до отъезда дочери Насти, из старого дома постепенно уходил живой дух, и он становился все более равнодушным к проблемам единственной, оставшейся его обитательницы.
Катерина Петровна прожила интересную жизнь, впечатления прошлого будоражили ее, но поделиться было не с кем. Вряд ли в Манюшке, дочери соседа, могла она найти сочувствие к той своей жизни в Париже, где проживала с отцом. Изредка захаживал Тихон, сторож при пожарном сарае. Он, как умел, поддерживал Катерину Петровну, помогая ей по хозяйству, ибо почтение к художнику не позволяло ему оставить его дочь в одиночестве.
Тихон хорошо понимал боль старой женщины, зная, что дочь оставила ее, уехав устраивать свою судьбу в большой город.
Катерина Петровна напоминала ей о себе короткими письмами, но Настя не спешила с ответом.
Сердцу матери вполне хватило бы нескольких строк, написанных рукой ее девочки, однако, Настю волновали свои проблемы, а мать была далеко...
К тому же каждая весточка от нее вселяла уверенность в том, что с матерью все в порядке: пишет — значит жива. Вот так каждый раз, когда отчаяние женщины становилось особенно невыносимым, дочь находила повод для успокоения в этих коротких материнских письмах, брошенных, как зов, к сердцу дочери.
  Тихон осторожно спрашивал, пишет ли ей Настя, но Катерина Петровна, переполненная болью и тоской по своему единственному ребенку, боялась произнести хоть слово в ответ, так как тогда, как ей казалось, она уже не смогла бы молчать. Равновесие, обретенное в течение многих лет с таким трудом, было бы нарушено, а этого допускать нельзя, ведь она одна, надеяться не на кого.
Сильная духом, старая женщина, по-своему переживала одиночество, а ведь именно оно является самым сложным испытанием здесь, на земле.
Раз в два-три месяца Настя напоминала о себе переводом на двести рублей. Слова, оставленные дочкой на почтовом переводе, заставляли старую женщину перечитывать их множество раз в попытке найти в них что-то неожиданное для себя, но, к сожалению, слова были одни и те же, и смысл, заключенный в них- один: нет времени...
Катерина Петровна жила тихо и неприметно, даже мыши, обманутые тишиной, выбегали из-за печки и долго прислушивались к отсутствию привычных звуков. В один из унылых осенних вечеров, когда одиночество ощущалось особенно остро, кто-то настойчиво постучал в калитку, давно уже заколоченную. Впервые за год старушка вышла из дома, в тайной надежде на чудо. А вдруг?
Но стучал клен, что помнил ее совсем юной девушкой. И вот теперь они смотрели друг на друга, чем-то похожие в своем одиночестве, уставшие от бесприютной осенней ночи, сливаясь с ней в своем унынии.
Слова, предназначенные для Насти, доверенные только бумаге да тишине, глухо обступившей со всех сторон, бежали из-под ее руки, спотыкаясь, ненадолго останавливаясь, словно набирая силу убедительности, чтобы хоть на этот раз дочь услышала ее. Сама Катерина Петровна не сомневалась в том, что зиму ей не пережить, и осень, на редкость тоскливая и тягучая, была тому подтверждением. Не обласканное ее сердце ожидало не многого- всего-то несколько слов, которые должны были задеть ее, напряженные в ожидании чувства, готовые зазвенеть на забытое внимание девочки.
«Ненаглядная моя»,- обращалась мать в письме к самому близкому существу, связанному с ней узами неразрывными, божественными, вдруг причинившими долгую, уже не выносимую, боль материнскому сердцу.
Уже не просто предчувствуя, но определенно откуда-то зная, отчаянно молила она свое дитя о прощальной встрече, дабы уйти с легким сердцем. Не одно лекарство, самое чудодейственное, не могло бы ей теперь помочь. И только один человек, даже кратким своим появлением, мог реанимировать наболевшее уставшее сердце в те последние счастливые мгновения, что силой своей вознесли бы ее над осенью. Ах, какое же это счастье «умереть счастливой».
Соседская девочка, Манюшка, отнесла письмо на почту.
А между тем жизнь текла своим чередом, рвались старые ненужные связи, строились новые, более значительные, и не было времени вспомнить о прошлом, в котором главным словом было слово «мама», такое родное, уютное, теплое...
Ах, если бы нашелся кто-то, напомнив Насте о близком сердце, чей стук когда-то был главной мелодией на земле, бывшей для нее и колыбельной и оберегом, и символом устойчивости и незыблемости главного в жизни.
Письмо, брошенное Манюшкой в пустой жестяной ящик, разыскало Настю на службе, благополучно перекочевав в ее сумочку, так и не распечатанное. До того ли было ей, хлопотавшей о художниках, заботившейся о них, насколько требовала того работа секретаря в союзе художников. Вот и теперь: устройство выставок, конкурсов, что проходили через ее руки, требовали немалого времени, к тому же и сами служители высокого искусства нуждались во внимании. И Настя с готовностью оказывала помощь по устройству мастерских, добивалась выставок для молодых дарований, да и как иначе? Она ведь была дочерью художника и считала своим долгом помогать людям искусства, понимая, как далеки они, своей непохожестью на других, от решения бытовых проблем.
Вот и профессия ее была выбрана не случайно.
День получения письма совпал с ее важным визитом к молодому скульптору Тимофееву. Нельзя сказать, что Настя, не прочитав письмо сразу же, оставалась безучастной к его содержанию, вовсе нет. Глухое беспокойство давно уже одолевало ее, каждое письмо становилось укором, но времени не хватало хронически, а потому все самое главное необходимо было решать срочно, а менее важные дела возможно отложить на неопределенное потом.
Крик материнской души не был услышан. За почтовой печатью в надежно заклеенном конверте, билось отчаяние самого близкого человека, попав в разряд дел второстепенных.
А вот Тимофееву надо было помочь срочно. Мастерская была холодной, скульптор с раздражением вспоминал, что в мастерской Першина, художника именитого, тепло, и Першину не приходится заботиться о том, что отвлекает от творчества. При этом он не применул заметить, что художник Першин — никакой, называя его выскочкой и ремесленником.
Настя, будучи человеком воспитанным, ушла от обсуждения личности художника и напомнила о цели своего появления: «Покажите мне вашего Гоголя».
Тем не менее, Тимофеев, злой на удачливого коллегу, прибывая в состоянии несогласия с целым миром, охотно и бережно открывал готовую скульптуру, снимая с нее мокрые тряпки. Настя невольно вздрогнула. Сам Николай Васильевич с укором смотрел на нее. Под его насмешливым взглядом девушка почувствовала себя обнаженной, как будто великий Гоголь видел ее насквозь, угадав все ее проблемы, которые она почему-то определила второстепенными.
Письмо, брошенное в сумочку, изнывая материнской мукой, просилось в руки дочери. На виске Гоголя билась тонкая склеротическая жилка.
Скульптор был язвителен в своем отчаянии, он хорошо понимал, как сложно быть услышанным. Однако, перед ним стоял сам Гоголь, готовый стать главным аргументом в том признании, что обогреет молодого ваятеля, придавая ему сил в мастерстве, которому тот был предан.
И Настя, услышав и поняв настроение дерзкого и несчастного Тимофеева, приняла твердое решение помочь ему вырваться из безвестности.
То ли боль материнская была слабее отчаяния молодого художника, то ли чувства, огрубевшие в долгой разлуке, так и не услышали ее, но только за словами, начиненными предчувствием нависшего, как угроза, скорого прощания, не увидела она ничего, кроме скуки сельской жизни, да неизбежных слез матери, жалущейся на одиночество...
Жизнь большого города требовала человека всего, целиком, отправляя его в ненасытную свою утробу, пробуя его на вкус, тщательно пережевывая, чтобы либо выплюнуть за ненадобностью, либо, поглотив, принять человеческую жизнь, как частицу себя, собранного их множества подобных частиц, подчиненных его законам.
Две недели Настя занималась устройством выставки. Сам Тимофеев, будучи человеком неуживчивым, постоянно ворчал, всячески подчеркивая свою независимость от идеи, якобы ему не принадлежащей. Пи этом его внешее показное безразличие тут же и разбивалось, спотнувшись на неожиданных проблемах, способных, как считал скульптор, испортить впечатление от выставки. Ему трудно было согласиться с тем, что время, отведенное для нее, было вечерним, а ведь скульптуру возможно увидеть только при живом свете, но никто не позаботился о свечах...
Так заботится мать о своем чаде, выношенным с любовью и вот теперь, уже родившемся, чтоб занять свое место в этом особенном мире, где его будут оценивать мастера, знающие толк в рождении чуда. Ну, конечно, только свечи!
Открытие выставки явилось событием ярким, впечатляющим. Автор получил признание, которого было не избежать, встречаясь со взглядом (заметьте: не с глазами, а взглядом, живым и насмешливым) самого Гоголя.
Каждый, принявший участие в устройстве выставки, получил свою порцию вдохновляющих слов. Не обошли они и Настю. Меж тем, принебрегая размахом мероприятия и творческим настроем его участников, беда, с ее непременной тяжестью и острой болью, ворвалась в этот обособленный мир, чтобы тут же, определив цель, поразить ее неожиданностью грядущего прощания с той, что казалась ей вечной. А ведь вечность умеет ждать...
Телеграмма проговорила чужим суховатым голосом: «Катя помирает. Тихон».
Неожиданность, выбив у Насти почву из-под ног, привела ее в замешательство. «Какая Катя? Должно быть, это не мне». Но адрес на телеграмме свидетельствовал о том, что этот бумажный лоскуток, обжегший ее сердце, пришел из села Заборье.
Схоронили Катерину быстро, провожали ее старуха да ребятня, да по пути встретилась молоденькая учительница, что приняла эти похороны как знак, как напоминание о маме, оставшейся в маленьком городке и страдавшей от вынужденной разлуки с дочерью.
Настя появилась на другой день. Вместо живой родной мамы она встретила пустоту в доме, вдруг ставшем сиротой необогретым ее дыханием, стуком тревожного сердца...
Проплакав всю ночь, Настя, едва забрезжил первый мутный свет, крадучись бежала из села.
В мелодию большого города вливалась вибрация запоздалого раскаяния, ставшего предтечей к появлению повзрослевшего сердца, обретшего утерянную любовь.




 
Корзина с еловыми шишками
 
Константин Паустовский
 
 
   
  Однажды... Стоп! Вы вслушивались когда-нибудь в это слово? Прислушайтесь, оно несет в себе обещание исключительности события, явления, встречи...
В нем есть намек на некую тайну, с которой стоит познакомиться коль рассказ уже начат.
Так вот: однажды композитор Эдвард Григ любовался осенним лесом, что оказался в горах, недалеко от моря. Воедино собрав леса, моря и горы природа поселила в этом прекрасно , в своем естественном величии, мире крошечное веселое эхо, оно металось меж ними, повторяя строгие звуки, и они в его исполнении звучали неожиданно забавно, вызывая улыбку даже у тех, кто не раз встречался с ним. Это очень похоже на встречу с милым озарным ребенком, который заставляет нас улыбаться, независимо от того, сколько раз мы видели его прелестные ужимки, обращенные к каждому сердцу, способному сопереживать его чистую радость только от того, что он живет в этом мире.
Эдвар Григ особенно четко выделял звуки, выражающие настроение стихий, собирая их таким образом, чтобы в их сочетании рождались новые оттенки, создавая впечатление новизны и свежести звучания.
Гуляя по лесу, подчиняясь всеми чувствами дыханию живой природы, он находил в себе ее отголоски, становясь похожим на особо отзывчивый камертон...
Он не просто слушал и слышал голоса — он пробовал их на вкус, как иной ценитель вина, изучая его букет, различает особо ценные ароматы, оставляющие долгое и чистое послевкусие.
И вот однажды в мире звуков вдруг возникла маленькая девочка, собирающая в корзинку еловые шишки.. Ее образ настолько вписался в нестойкий осенний пейзаж, что и сама девочка показалась Григу волшебной грезой, которую так хотелось задержать среди вечно переменчивой красоты, представшей теперь за золотистым флером неподражаемой чародейки по имени Осень.
Грин, очень бережно выискивая слова, ведь он, как никто иной, чувсвуя истинную ценность их звучания, сумел найти ключик, которым отворил доверчивую суть ребенка, увидев ее в ореоле той неподражаемой Красоты, в которой изящество и естественная утонченность чувств уже зазвучали в первых аккордах мелодии, подступившей так близко, что он слышал ее волнение.
Григ извинился за отсутствие игрушек, среди которых он сумел бы определить наилучшую, достойную детского совершенства, чувства, нахлынувшие на него, поднимали его все выше, к тем прекрасным высотам, где живут вдохновительницы Музы и он, подчиняясь их настроению, произнес слова, ставшие для девочки, Дагни Педерсен, светлым эпиграфом к ее жизни. «Слушай, Дагни, я подарю тебе интересную вещь, но только не сейчас, а лет через десять».
Не только ребенку, но и взрослому человеку, прожившему не один десяток лет, такое обещание могло показаться насмешкой, во всяком случае ничего, кроме разочарования, Дагни, дочь лесника, не испытала...
Однако, Григ и не думал вводить девочку в заблуждение, он твердо знал, что музыка, посвященная этой встрече, уже стучится в его сердце, чтоб, перебрав все его струны, найти те, единственные, что сумеют вернуть Дагни, в день ее восемнадцатилетия в мир детства, что однажды был незримо преображен златовласой Осенью.
Дом Грига был освобожден от всего, что могло приглушить звуки. Из мягкой мебели был только старый диван, на нем размещались гости.
Рояль оставался единственным украшением его жилища. Инструмент был надежным другом, который никогда не подводил композитора, выражая его настроения и чувства.
Музыку для Дагни Педерсен Григ писал больше месяца. Не найти таких слов, которые могли бы передать ее, ведь ноты живут в своем обособленном мире, строго подчиняясь его законам.
Они кружились в удивительном танце, неожиданно сочетаясь друг с другом, создавая таким образом мелоди. Мало того, в своем движении нотки сталкивались с вибрациями наших настроений и обнаружив в них сочувствие, украшали мелодию целым букетом новых ощущений.
Григ писал музыку, вдохновляясь воображаемыми образами, в которых Дагни была уже прелестной зеленоглазой девушкой. Он воспевал светлый период девичества, пораженный пронзительностью образов девочки, созданных в его воображении, подкрепленном той единственной встречей, что случилась так неожиданно вовремя, когда произошло совпадение многих незримых условий для рождения Музыки, еще не звучавшей, посвященной милой девчушке в предчувствие ее будущего, которое он пророчил в своем обращении к ней, уже повзрослевшей. Его пожелания становились частью мелодии, услышанной миром, и тот несомненно поспешил их воплотить, ведь мир полон незримых сил, близких и понятных композитору, и, передавая им свои настроения и впечатления, Григ создает новые светлые формы, помещая в них тех, кому они созвучны.
«Григ думал так и играл обо всем, что думал».
Нарочитости поведения и тяжеловестности внешних проявлений, с оттенком некой искусственности он предпочетал легкость и безупречность в жизни естественной, не претендующей на вычурность и не стремящейся к заключению в фальшивые рамки показного приличия.
Потому-то и ценил он более всего искренность тех невольных слушателей, что, услышав звуки рояля, в тот же миг отлетали чувствами в волшебные сферы, им предложенные, забывая обо всем на свете. Целый мир становился концертным залом, полным благодарных слушателей, среди которых были птицы, подхватившие новую мелодию, подгулявшие матросы, по-своему сочувствовавшие теме, усталые работяги, что припадали к звучащему чуду, как к источнику сил, даривших душевный покой, и падающий снег, что начинал кружиться в такт неожиданным ритмам.
Да мало ли под небесами, которые тоже не оставались равнодушными, чутких свидетелей волшебных мгновений, что так преображают мир, поднимая его на высоту гения, щедро раздающего свое богатство.
Между тем, жизнь шла своим чередом, радуя и огорчая живущих в ней.
Пролетели те десять лет, что пророчески легли между восьмилетней девочкой и взрослой девушкой, став лестницей к переменам, ведущим в новую жизнь.
Дагни окончила школу, и отец отправил ее в Христианию к тетушке Магде, чтобы девочка немного отдохнула и повеселилась.
Сама Магда была театральной портнихой, а потому ей известны были события, происходящие в театральном мире. Благодаря тетушке, Дагни впервые собиралась на концерт симфонической музыки.
Июньский вечер был приятно теплым и свелым настолько, что не пришлось включать лампочки над пультами для оркестрантов. Дагни, слушая музыку, переворачивала страницу за страницей с картинками, походившими на сны, и они оказывали на нее странное впечатление легкой грезы, когда-то уже коснувшейся ее чувств.
Люди общаются между собой на разных языках. Чтобы понять собеседника, необходимо владеть языком, на котором тот говорит, как минимум понимая его.
Музыкальный язык уникален, универсален. Григ, в совершенстве владея им, всему миру мог рассказать обо всем, что его волновало, ибо не было в нем тех правил, что становились ограничениями для понимания.
Люди, говорившие на разных языках, понимали язык музыки, и она объединяла их, усиливая впечатления от мира, отраженного в ней.
Может ли человек прожить жизнь без музыки? Да, может, если забыть о солнце, блеском своим освещающем мир, о глубинах высоких небес, о звездах, населяющих их, о легких парящих облаках, о птицах, воспевающих небо, о цветах, благословляющих Красоту...
«Как же так?- скажете вы, а как же без этого жить?»
А жизнь там, где звучит Музыка...
Дагни не умела говорить на этом языке муз, но она, принимая его звучание всеми чувствами, вдруг поняла, что когда-то уже слышала этот чудесный рассказ о таинственных лесах, о морских водах и их берегах, о волшебной Осени, преображающей их, об еловых шишках...
Мужчина, объявляющий программу концерта, вдруг произнес имя Дагни.
Ему пришлось еще раз повторить свое объявление, ибо не все слушатели сумели понять его.
Да, прозвучавшая музыка написана и посвящена дочери лесника, Дагни Педерсен, по случаю ее восемнадцатилетия
Сложно даже представить, какя буря чувств бушевала в Дагни, ведь не каждый из нас получал такие подарки, обещанные десять лет тому назад.
Известно ли вам, что прочность любой структуры и ее долговечность зависит от Силы того первоначального импульса, что заложен был ее создателем, будучи выражением его желания, воплощенного в форму...
Подарок, созданный великим Григом, был наделен той самой Силой, что легла в основание его желания, украсить будущее девушки, изменив его, поднимая до Высот своего вдохновения!



К. Паустовский

Стальное колечко
 

   
  В деревушке Маховое, что приютаилась у кромки леса, в одной из низеньких избушек жил дед Кузьма с внучкой Варюшей.
История, случившаяся с девочкой, произошла в суровое зимнее время.
Зима выдалась на редкость ветренной и снежной, ни разу не попыталась за все время смягчить свой нрав, оставаясь непреклонной и постоянной в настроении, выбранном в начале ее пути. По ночам люто завывали волки, словно жалуясь людям на холод, пронизывающий их насквозь. Их заледеневшие шкуры не спасали от холода, и они, продрогшие до костей, обреченно выли на желтую немигающую луну, равнодушную к их проблемам.
Варюшка редко выходила на улицу без особой надобности. Даже ближайший магазин был только в селе Переборы. И вот, посреди зимы, у деда закончилась махорка. Дед подолгу надсадно кашлял, жалуясь на здоровье и мечтал хоть раз затянуться, чтобы полегчало. Варюша, дождавшись воскресенья, пошла в Переборы за махоркой для деда. Вдоль села пролегала железная дорога, но поезда редко тут останавливались. Они проносились мимо с лязгом и грохотом, не давая себя рассмотреть. Варюшка всякий раз, как слышала приближение поезда, ждала его, как появление чуда. Жизнь за пределами их деревни была несравненно значительней и впечатляющей, нежели та, в условиях которой жили они с дедом Кузьмой. Пожалуй, само слово «цивилизация» было для них таким же  чужим и непонятным, как для тех, кого она коснулась непосредственно, непонятна была жизнь в деревенской глуши, как не понятны были бы для них и дед Кузьма и девочка Варвара, которых цивилизация проходила стороной, не нарушая естественного течения их жизни, полной присутствия незримых  природных сил, что помогали их чувствам пребывать в состянии Веры, не смущаясь отсутствием тех земных впечатлений, под спудом которых угасали искорки земных событий, играющих на струнах безусловного доверия и открытости этих душ.
...Купив махорку, Варвара поспешила к станции. На платформе она увидела двух бойцов, один из которых привлек ее внимание веселым серым глазом, да мгновенно сверкнувшей улыбкой, утонувшей в бороде. В станционную тишину ворвался рев паровоза. Он мчался с такой решимостью, словно готов был навсегда запечатлеть свой след в этой, редко нарушаемой, тишине.
Обдавая волной снежной пыли, ввинчиваясь грохотом и лязгом в настороженные чувства, едва не опрокидывая тех, кто не осторожно подошел близко к полотну, паровоз явил себя для девочки железным чудовищем из того мира, который пока еще был для Варюшки недосягаем и далек.
Судьба не спешила ее помещать в мир физической очевидности, которая, обращаясь к личности человека, пытается поразить его излишней показной крикливостью, яркостью, с  элементами  вычурности, вступающих в отношения с чувствами, не знающими глубин, подлинность которых измерялась звучанием струн, редко проявляющих себя в суматошном мире.
Как часто ребенок, живущий в глубинке, на фоне чуткой тишины, воспитавшей в нем острую настороженность, бережность к явлениям природным, выгодно отличается от своих сверстников, рано повзрослевших и уже огрубевших в условиях растущей цивилизации.
Маленькие скептики гордятся своим пренебрежением той стороной жизни, которая изобилует тайными знаками, требующими для своего раскрытия тонкости редких чувств.
Вареньку воспитывал дед Кузьма. Всему самому главному в себе она училась у природы, вбирая в себя бережное отношение ко всем проявлениям  жизни.
Между тем, бородатый боец, «сверкнув веселым глазом», обратился к девочке: «Смотри, девчонка, сдует тебя поездом»,- и Варюшка схватилась за фонарный столб, желая ему подыграть, испытывая к этому человеку неожиданное доверие.
Мешочек в руках девочки заинтересовал веселого бойца. С надеждой в голосе он спросил, уж не махорка ли в нем и не может ли девочка продать ее.
Та, изобразив на лице неожиданную строгость, сослалась на деда Кузьму, мол, он ожидает махорку, как лекарство от кашля, который давно уж его мучает.
Проговорив все это голосом неподкупным, Варенька вдруг будто перевернулась, и щедрым жестом протянула бородатому бойцу мешочек с махоркой: «А ты так возьми, сколько надо».
… Скрутив цигарку, Варюшкин собеседник с наслаждением затянулся и, испытав к девочке чувство теплой благодарности, извлек из кармана шинели стальное колечко, надев его на средний палец Вари, проговорив при этом, что надетое на этот палец колечко принесет здоровье ей и деду Кузьме, на безымянном пальце оно одарит девочку радостью, а уж коль захочется увидеть белый свет, то колечко надо будет надеть на указательный палец.
Девочка с недоверием, но и надеждой взглянула на бойца, но тут встрепенулся его приятель. «А ты верь ему. Он колдун.» И хотелось бы Вареньке показать свою независимость и блеснуть «здравомыслием», но внутри нее разливалась уже волна благодарности, перерастающая в веру в негаданную удачу, что явилась к ней не на семи ветрах, а на попутном скором по железной дороге, что сама по себе для Вареньки находилась в ряду чудес.
Окрыленная счастливой надеждой, девочка побежала домой.
Поднявшийся ветер раздразнил снеговую темную тучу, и та просыпалась густым снегом, в несколько мгновений скрывшем под собой все отметины, бывшие знаками чужого пребывания. Маленькое стальное колечко завладело всеми чувствами Вари. Появившаяся мысль о том, что боец забыл о мезинце, заставила ее тут же примерить колечко на него. Мизинчик был до того худеньким, что колечко не удержалось, соскользнуло и, упав в снег, бешумно провалилоь вниз. Как не старалась Варюша найти его, но колечко, только что сулившее здоровье Кузьме и большую Радость, обещавшее показать весь белый свет, было надежно упрятано под равнодушным снежным покровом.
Воткнув старую еловую ветку в снег, девочка, расстроенная случившимся, возвратилась домой. Слезы застилали глаза Вареньки. Она никак не могла с ними справиться, да ведь и причина была весомая, - не каждый день чудо подходит так близко.
Дед Кузьма, получиа махорку, был доволен, а о колечке он так сказал: «Не горюй, дурочка! Где упало — там и валяется». Варюша прислушалась к дедовым словам. И то правда, что никто его теперь не найдет: снег сторожил упавшее колечко — видно уж до весны. На всякий случай Варюшка послушалась деда в том, что надо попросить Сидора, а тот уж разыщет. Сидор, живший в избе вместе с дедом и внучкой, был старым воробьем. Был Сидор вполне самостоятелен, находил миску с кашей, хлеб вырывал из рук Варюши, считая себя хозяином. Его соплеменники забивались зимой под застреху избушки, возмущались его дурным нравом и втайне завидовали ему: «живет, мол, в тепле да сытости, не зная нужды».
И вот завернула Варвара Сидора в платок и пошла с ним к месту в лесу, отмеченным еловыми веткой.Попросила Сидора поискать колечко, да только не до того было воробью, отвыкшему от холода. Возмущаясь тем, что оказался на улице, он, с громким чириканьем полетел прямо к избушке. Видно, время испытывало Вареньку на терпение, но его-то и не хватало девочке, ругавшей себя за то, что упустила случай, а ведь деду Кузьме становилось все хуже. Уже и махорка не помогала. Лежал он на печи, кашель не отпускал его. Пуще всего хотелось Варюше, чтобы дед выздоровел да повеселел. Очень уж поверила она в чудесную силу подаренного колечка, которое и впрямь связало себя с девочкой так крепко, что не знала она покоя до того самого дня, когда в окошко заглянула весна.
Сидор стучал клювом по стеклу, возбужденно чирикая, привлекая внимание девочки к чудесным переменам, что случились за ночь.
Повеселело солнце, горячим светом проникающее в избушку. Птицы с видимым удовольствием взорвали тишину, оцепенело зависшую над снежным царством и редко нарушаемую робким, очень коротким птичьим писком. Мороз сковал своим ледяным дыханием не только движения редких птах, рискнувших нырнуть в холодное безмолвие, но даже звуки их голосов неожиданно застревали в горлышке, застывая тут же.
 Веселая капель дробно падала на крыше, создавая свой неповторимый ритм весеннего настроения. Вот так пришла Весна.
«Она поможет найти пропажу», - решила Варенька и отправилась в лес, где весна наводила свои порядки, освобождая его от снега, обнажая почву с прошлогодней листвой, побуревшей хвоей, всю зиму пролежавшими под снежным покровом.
Варенька разыскала ветку, которой отметила место, поглотившее стальное колечко, и, разгребая прелую листву вдруг наткнулась на него, сверкнувшего навстречу девочке коротко вспыхнувшей улыбкой, породнившей ее с надеждой на исполнение чуда.
Надев колечко на средний палец, она бежала домой в предвкушение перемен, которые не замедлили явиться.
На заваленке ее ждал дед Кузьма, покуривая махорку. Следы затяжной болезни, залегшей на лице серыми глубокими тенями истаяли вместе со снегом, на глазах превращаясь в веселые ручьи.
«Свершилось» - пело сердечко Варюши, уверенно выводившее мелодию, вписавшуюся в ритм весенней поступи.
Надетое уже на другой пальчик, колечко потянуло девочку в лес, где ждала ее Радость, проступившая в каждой ветке проснувшегося леса.
Громко стучал дятел, возвещая час раннего весеннего утра, вместившего в себя волшебство преображения, которое стало залогом исполнения всех чудес, обещанных колечком.
Чудо, если ему суждено проявиться, безошибочно находит тех, в ком жива Вера, утвержденная Любовью и Радостью и тем неизбежным страданием, которое всегда оставляет драгоценную частицу мудрости, обогатившую чистое сердце, что непременно поделится ею с миром.
 
 


 

< вернуться к списку