Прометей

Марина Гуссар

Оскар Уайльд
Портрет Дориана Грея
 
Марина Гуссар
(Взгляд на историю Дориана Грея с позиций своего понимания)
 

 

    Эта странная, жуткая по своей сути, история, так и оставшаяся для большинства ее современников загадкой, решение которой терялось в клубах мистического тумана, явилась страшным, ошеломляющим откровением для тех, кто стоял у ее истоков, не заметив грандиозности момента, ее породившего. Человек, в своей привычки безумного жонглирования словами, имеющего целью поразить, удивить, восхитить не замечает значительной тяжести неожиданно произнесенных слов, брошенных в пространство стайкой легковесных мотыльков-однодневок, блеснувших яркостью и чаще исчезнувших тут же или по какому-то неведомому капризу застрявших в чьей-то памяти ( что давало им шанс к продолжению своей специфической жизни, впечатляющей одного за другим, падким на меткое словцо, не отягчающее чувство, но порой и вдохновляющее на поиски ему подобных), но сказанных так, как будто чья-то жесткая воля пробудила его к произнесению фразы, ставшей фатальной в своем обретенном праве на жизнь.
Художник Безил Холлуорд в тайном восхищении портретом, ожидавшем для своего завершения последних штрихов, боготворил того, кто явился моделью для шедевра, вышедшего из-под руки художника.
    В ответ на замечание своего друга Генри Уоттона, признанного острослова, немного фигляра, посвятившего жизнь изучению тайных сторон человеческих отношений, признавшему удачу художника и объявившего портрет шедевром, который необходимо послать на выставку в Гроновер, Безил Холлуорд неожиданно, но и решительно отклонил предложенную идею заявив, что он вовсе не собирается выставлять этот портрет.
   Не ожидавший подобного решения Генри, вполне искренне оценивший значительность созданного произведения, всем нутром отозвался на заявление друга, уже предчувствуя в том, некую тайную интригу, способную заинтересовать его сознание, жаждущее парадоксов, не доступных пониманию среднего обывателя, что особенно тешило тщеславие Генри, перегруженное восхищением льстецов, создающих особую ауру для мыслящих не ординарно (пусть и без должной доли объективности).
Конечно, Генри, решительно настроенный на получение откровений, не собирался оставлять эту тему, столь всколыхнувшею его интерес. Он готов был прильнуть к чужой тайне, как к источнику новых впечатлений, создающих иллюзию полноценности его жизни, усиленной специфическим сопереживанием чужих историй (и надо заметить, что все это на фоне холодного любопытства к ним).
   Под натиском чужого ожидания Безилу Холлуорду пришлось сдаться и признаться другу в том, что портрет слишком дорог ему, так как он вложил в него столько души, что у него появились опасения по поводу разоблачения самых откровенных ее уголков. Он был уверен, что портрет получился столь откровенно говорящим и обнажающим его собственные настроения, что ему не хотелось бы выставлять его на показ.
   Генри добивался имени юноши с редкой очаровательной внешностью подкупающей совершенством (однако, он не преминул заметить, что столь редкое очарование, навряд ли может быть обременено высоким интеллектом, ибо именно его отсутствие и есть гарантия чистоты и свежести совершенного лица).
Генри ловко и умело вел Безила к раскрытию его, так называемой, тайны, поддразнивая его тем, что решительно не желал соглашаться с наличием хоть какой-нибудь одухотворенности модели, отмечая ее декоративность.
   Художник, сам того не замечая, приводил все новые доказательства необычайности встречи с тем, кого поспешил запечатлеть на холсте. Не желая называть его имя, он имел к тому основание. Хорошо зная своего друга, Хеллуорд всячески пытался защитить юношу от встречи с ним, понимая, что змей-искуситель, живущий в угаре, сумеет найти те струны в молодом человеке, что пока еще молчат, не входя в резонанс с земными интересами, отмеченными низкой пробой.
   Внутренняя чистота, проявленная во внешнем облике свежестью красок и безупречностью линии, пленила художника настолько, что он при первой же встрече с Дорианом Греем испытал неожиданное волнение, напомнившее ему состояние человека, попавшего под сильнейшее обаяние того, кто уже одним взглядом вбирал в себя не только его самого, но и его искусство.
Предчувствие скорых значительных перемен, явилось не в виде осторожных намеков на них, но решительно заполонило все его существо. Эту встречу невозможно было назвать просто не случайной (ибо не случайно все в нашем мире). Она была роковой и явилась из того далекого прошлого, которое когда-то связало их тайными нитями, чтобы теперь эти судьбиные узелки были развязаны.
   Состоявшееся знакомство только упрочило в нем предчувствие событий, сулящих грандиозность коренных перемен.
Хеллуорд видел перед собой Удачу, столь редко посещавшую художника, не избалованного легкостью и доступностью средств в манере выражения своего миропонимания. На его пути не вдруг появилась сама Мечта, воплощенная в совершенную форму. Затрепетавшие чувства, почуяв ключ к новым открытиям, готовы были принять этот ключ, подчиняясь ему безоговорочно, создавая свой новый неповторимый мотив в творчестве. Влюбленность художника стремительная и решительная, сквозила в каждой линии портрета, без смущения явившего всему миру тайну сердца, пронзенного Любовью!
   Меж тем, друзья продолжали свой странный диалог, построенный на мучительных признаниях и откровениях Хеллуорда, под холодноватым прицелом расчетливого Генри, чье сознание отказывалось принимать решение друга, сознательно не желавшего принимать ставшие почти состоявшимися реальными почести и славу, которые не всякий художник привлечет на свой путь.
Особая чуткость и бережность к зазвучавшей мелодии их отношений с юношей, требовали и особого преображения внешних условий, их соединивших, и Хеллуорд всячески пытался оберечь объект почитания от вторжения непредсказуемых и бесцеремонных вихрей первородного хаоса, смешавшего в одно целое свет и тьму. Так оберегают дорогой инструмент, хорошо настроенный, от чрезмерной влажности и критических температур пространств, меняющих чистоту и высоту привнесенными грубыми вибрациями. В одном из друзей жил творец, поднимающий его существо до понимания Божественной Любви, в другом возобладал земной практицизм, взошедший на пресыщенности чувств, не познавших истинных глубин, соединенный с высотами Великих серебряной нитью Высокой Любви.
  Ухватив за хвост Жар-птицу, сиянием и блеском взорвавшую устойчивую атмосферу туманного Альбиона, Хеллуорд бережно заключил ее в объятья чувств, обнаруженных в нем под влиянием Красоты, удостоившей его своим присутствием!
Между тем, появившийся в саду лакей доложил хозяину о Дориане Грее, дожидавшемся его в студии. Этот лакей, став соединительным звеном в движении сил, искавших друг друга во времени и пространстве, выполнив кратчайшую роль, удалился в бесстрастии чувств, не искавших и не имевших повода для созвучия с теми, кто участвовал в важном соединении причин, созревших для создания нового следствия.
   Легкий ветерок пробежал по саду, касаясь легкими незримыми пальцами нежных цветочных лепестков, издававших едва слышный звон, повисший в воздухе... Уж не сама ли Матушка-природа ознаменовала скорую встречу, подчеркнув ее значительность.
Быть может, у кого-то появилась мысль о том, что Генри Уоттон вторгся в чужой союз, став помехой для начинавшихся отношений? Но спешу внести ремарку, достойную настроения будущих событий. Лорд Генри Уоттон занял свое место в спектакле, руководимом Рукою Великого режиссера названного Судьбою!
   Иные силы встрепенулись в молодом человеке навстречу к тому Генри, что всеми фибрами своей души уже готов был к роли искусителя, искавшего свою жертву. (О, только ради Бога, не подумайте, что человек может стать чьей-то жертвой, не построив для этого условий в своем сознании). И, как змей-искуситель, известный миру со времен Адама и Евы, он вел свой странный монолог, обращенный к чувствам и ощущениям человека, голосом, тембром, и интонацией которых были со настроены с предлагаемой темой, усиливая впечатления смущенного растерявшегося юноши.
  Генри отметил для себя то главное, и надо сказать, редкое сочетание достоинств в Дориане, которое более всего вдохновляло искусителя, на поиски тайной струны, звучание которой было неведомо самому юноше. Это сочетание красоты и чистоты стало решающим фактором в поисках сил, способных привести эту струну в движение.
Генри легко, словно невзначай, находил темы, которые редко обсуждаются меж людей хорошо воспитанных, ибо человек, имеющий основание считать себя таковым, навряд ли будет рассуждать об искушении разного толка, которые частенько испытывают человека на прочность его моральных устоев. Тем не менее, слова, сплетающиеся в прельстительную вязь, прозвучали столь непринужденно, искусно, что не отозваться на них было невозможно. И все существо Дориана запульсировало, зазвучало, извлекая из недр его сознания все новые чувства, ощущения. Взволнованный юноша впервые ощутил от слов, тонко подобранных, то же звучание, что до сих пор испытывал только от музыки.
   Жизненную позицию лорда Уоттона питал гедонизм, воспевающий наслаждение и удовольствие главной целью в жизни, причем, будучи апологетом этого учения, Генри акцентировал внимание юноши на его возрасте, который и дает, якобы, право на получение наслаждений, не доступных скоро приходящему почтенному взрослению. Красота Дориана в глазах опытного друга художника, была главным аргументом в поисках тех сторон жизни, что были особенно притягательны для тех, кто был пресыщен умеренными впечатлениями внешних условий и, в поисках особенной мелодии и ритма для чувств, искал источник остроты и ощущений, новизны в той запредельности наслаждения, что капельно утоляя жажду, разжигает еще большую страсть.
   То был первый опыт, полученный молодым человеком на стезе взросления и, пока еще преподнесенный в рамках интригующей теории, ставил его сознание в условие выбора.
Впервые Дориан испытал ощутимое беспокойство по поводу скоротечности молодости, а вместе с тем и его красоты, о которой так неожиданно откровенно говорил человек, пленивший его своими манерами, что, в сочетании с обаятельной внешностью, служили поводом для большей убедительности плавно льющихся речей, туманивших трезвость сознания, привлекающих внимание личности и замыкаясь на ней.
   Однако жизнь не остановила своего течения от того, что в ком-то случился конфликт между силами полярными, каждая из которых претендовала на право главенства на мировосприятие.
Надо заметить, что именно подобные конфликты, символизирующие борьбу духовных сил и сил низших, сторожит тьма. И, как это бывает, именно они дают темным силам вмешаться в судьбу человека, поддавшегося на их прельщения.
   Меж тем, Хеллуорд, завершив работу над портретом, пригласил друзей в студию. О, завершенная работа была достойна самой высокой оценки самого искушенного зрителя. Генри и не пытался скрывать свое восхищение, претендуя на покупку портрета. Однако художника более занимало впечатление того, кто и вдохновил его на создание шедевра. Дориан не спешил озвучить то, что вызвал в нем портрет, предъявивший Миру его Красоту и Молодость, уступая беспокойству по поводу их скоротечности и пытаясь в нем разобраться.
Впервые озабоченность собственной внешностью и острым желанием сохранить ее, вопреки всем жизненным законам, была излита в отчаянной тираде прозвучавшей как приговор для судьбы Дориана Грея: «Если бы старел этот портрет, а я навсегда остался молодым! За это я отдал бы, все на свете. Да, ничего не пожалел бы! Душу бы отдал за это!»
Ах, как не осторожно! Однако, кто может определить фатальность летящего мгновения, за которым стоят те множественные силы, что и вступают в формирование судьбы, ставшей следствием давних настроений, уходящих в далекое, укрытое от человеческого понимания прошлое.
   Но нельзя забывать и о том, что никакие силы не могут стать определяющими и направляющими в судьбе человека, будучи только условием для выбора (любая энергия, получив признание и поддержку человека, становится более активной в своем проявлении). Именно в это решающее мгновение Дориан проявил горячее признание тем силам, которые едва успев пробудиться, совсем незнакомые в своей новизне, заполонили все его существо.
Отчаянные удары пульса, мысли, что под натиском пробудившихся чувств, вдруг превратились в яростный ком, бьющий вески изнутри, казались юноше набатом, тревожащим его душу, по поводу кратковременности той полноты жизни, что он теперь ощутил в себе. Наконец художник вручил портрет Дориану, имевшему на то, еще не понятое никем, полное судьбоносное право.
Казалось, это событие еще более упрочило связь молодого человека и Генри Уоттоном. Юноша, не скрывал своего восхищения, кто несколькими, удачно подобранными, цветистыми фразами сильно пошатнул основание его прежних представлений о своем предназначении.
Время от времени Генри, довольный произведенным впечатлением, бросал короткие, но довольно убедительные для воспламененного сознания юноши, фразы, вроде тех, что прославляют порок, придавая тому мишурную красочность и мнимый блеск.
   Вот уж Дориан, подчиняясь новым настроениям, заполонившим его, как заполоняет открытый сосуд, стоявший под небом, неожиданной влагой, обрушившейся коротким и веселым ливнем, причиной которому, явилась забавная иссиню-фиолетовая тучка, лишь на мгновение заслонившая солнце, потянулся к лорду Генри каждой клеточкой своего существа, будто получившего новую, еще не знакомую, но удивительно манящую жизнь.
   Находиться рядом с Генри, слушая его замечания, а то и целые тирады по поводу любых явлений, стало потребностью для Дориана.
  Выбор, сделанный Дорианом в пользу отношений с Генри, причинил боль Безилу. Юноша не отказывался от дружбы с художником, но при этом чувства, пробудившееся в нем под влиянием жизненной философии Генри, проявляли неподдельный интерес к той стороне жизни, дверь в которую была неожиданно обнаружена в нем и даже чуть приоткрыта (ровно настолько, чтобы не сомневаться в той новизне настроений, что царила за ней).
   Нельзя сказать, что самого Генри Уоттона не одолевали мысли по поводу молодого человека. Ему захотелось узнать о нем как можно больше. В связи с этим он решил навести визит к дяде лорда Фермеру, почтенному старцу, типичному представителю Англии, что не мешало ему, однако, быть постоянно ею не довольным и твердить, что она гибнет.
Генри надеялся получить у дяди сведения о родословной Дориана Грея. И он не ошибся, лорд Фермор действительно поведал ему кое-что. Необыкновенную красоту Дориан унаследовал от матери, имевшую непростую любовную историю своей жизни, ставшей камнем преткновения в ее отношениях с отцом, пережившем ее значительно.
   Старик не любил внука повторившего черты матери, бывшей натурой страстной, романтической, способной на поступок решительный во имя Любви. Генри был доволен полученной информацией, добавившей еще больше очарования тонкой чувствительной натуре юноши, напоминавшей послушный инструмент, звучащий на малейшее прикосновение.
   Лорд Уоттон не обошел вниманием и некоторым пониманием отношения Безила к Дориану. Художник не позволял своим чувствам к юноше быть откровенно обнаруженными, ибо проявлял особую бережность ко всему, что для его мироощущения казалось подлинным, страшась умалить эту подлинность неловким, неверно найденным словом, неосторожным сравнением. Дориан, ставший для него и его искусства источником вдохновения, новым, впервые зазвучавшим мотивом, стоял в стороне от серой привычной обыденности, являя более совершенную форму, которая только изредка мерещилась художнику в его поисках нереальной реальности. Этот факт не оставлял в покое лорда Уоттона, пожелавшего стать для юноши тем же, чем тот сам того не ведая, стал для Безила Холлуорда.
   Не случайно вспомнились ему имена Платона и Буонаротти, каждому в своей сфере удалось встретиться с чудом, ставшим реальностью.
Гарри воспылал желанием покорить эту, богато одаренную, Душу, мечтая стать обладателем редчайшего инструмента, появившегося, как ему казалось, во времена века грубого и ограниченного...
Окрыленный принятым решением, придавшем его жизни жгучую пряную остроту и напитавшем чувства ощущением редкой полноты, он, будто воскресший для новых отношений, уже парил над обыденностью на волне блистательного остроумия, все более покорявшего Дориана независимостью, решительностью, и точностью попадания в суть вещей, прежде не волновавших его, но оказавшихся принадлежностью к миру, в котором на высочайший пьедестале были возведены чувства и ощущения, перед которыми ему неожиданно захотелось склонить голову.
   Встречаясь на званных обедах, наслаждаясь просмотром спектакля, слушая высокую музыку, эти два человека, принадлежащие к разным поколениям, и не думали уставать от узнавания друг друга, выбирая для своих отношений тот опасный уровень, который требовал максимального напряжения чувств, напоминающего состояние экстатическое, открывающее, для погруженного в него, новые глубины.
   Возможно ли решительно заявить, что художнику Безилу, уступавшему натиску Гарри, не находилось более места в жизни юноши? Конечно нет, ведь он имел право на обращение к той части его души, которая приоткрыта была именно для него, и, что не менее важно, была слабо востребована его давним другом, искавшем власти над чувствами, им пробужденными, и, как ему казалось, ждущими его направляющей руки. Вот таких два разных взрослых человека появились на пути юноши волею Судьбы, ждущих своего часа.
От совершенства жизнь ждет совершенство во всем и бьет больно и решительно там, где этого не случается. Внешняя красота, данная в качестве аванса, ждет своего продолжения в чувствах, в мыслях для создания прекрасных совершенных форм во всех сферах Бытия.
Каждый новый день приносил новые впечатления и новые возможности. Каждое произнесенное слово, жест, эмоция становились новыми стежками в создании узора любого пути.
И вот однажды Судьба перевернула лист книги Жизни Дориана Грея, являя чистую страницу, на которой появилось новое имя: Сибила Вейн.
   То было имя актрисы, завладевшей чувствами юноши, впервые восхитившемся очаровательной внешностью и талантливой игрой прелестной девушки, блиставшей на сцене никудышного театра подлинным бриллиантом, каждая грань которого открывалась зрителю новой роли.
   Дориан признался Гарри, что попал в этот театр неожиданно для себя, ибо после встречи с ним у художника, он, гонимый будоражащими его чувствами, ища им применения, испытывая острую жажду новых впечатлений в познавании нового себя, набрел на этот театрик, куда вошел через преодоление острого неприятия внешних условий того кусочка пространства, в котором уготована была ему важная встреча нового Дориана, с особым явлением, завладевшим его чувствами. Нельзя не учесть того, что именно этот театр давал пьесу великого Шекспира «Ромео и Джульетта». Растревоженные чувства Дориана, приунывшие в атмосфере театра, не располагающего к вдохновению, вдруг вновь напряглись в ответ на явления не ординарные. На сцене появилась юная Джульетта. Ее дивная красота заставила Дориана забыть о неудобстве и серости внешних условий. А голос, прозвучавший со сцены, оказался для него волшебной музыкой (тихий голос, наделенный сильнейшей магической силой).
   В его юной жизни был до сих пор только один человек, голос которого имел над его чувствами непостижимую власть, бремени которого он не ощущал, признавая полное право на манипулирование каждым его нервом, каждой клеточкой, с готовностью согласившимся принять чужую волю, как силу мягкую, но настойчивую, ласкающую, но извлекающую из самых недр его существа тот, дурманящий сознание, трепет, что, казалось, дожидаясь своего мгновения набирал силу под чувствами того Дориана, что был запечатлен на портрете. Голоса Генри Уоттона и Сибилы Вейн проникали в самую суть юноши, возрождая к жизни те неожиданные вибрации и ощущения, которые обогащая натуру множественными нюансами и оттенками, тем не менее делают ее более уязвимой. Многоголосый инструмент человека, вступившего в определенные отношения с миром, играет свою неповторимую симфонию, что на незримом тонком уровне могла стать визитной карточкой его сути. Ведь не случайно художник Безил Холлуорд боялся разглашения тайны своих чувств предъявлением портрета на обозрение зрителя. Как видите, даже самая совершенная физическая форма, построенная сочетанием безукоризненных линий в их образцовых пропорциях, не может укрыть в себе тех настроений, что неизмеримо более сильны своей тонкостью, чем физическая плоть, находящаяся под влиянием, пронизывающих ее эманаций чувств.
   Никогда прежде Дориан не испытывал такой полноты отдачи своих ощущений на внешние условия. Эта новая жизнь, будто реанимированная из недавнего небытия, застала его врасплох. Вот он, тот неожиданный торжествующий аккорд пробудившихся чувств, который юность спешит назвать Любовью!
   Влюбленный юноша не желал делиться ни с кем своими впечатлениями, дабы не умолить в себе того, что он называл святыней. Однако устоять перед обаянием и нарочитой искренностью Генри Уоттона, он не сумел. Соблазн поделиться самым сокровенным с человеком, который видел его насквозь, был столь велик, что он излил свои признания, как на исповеди. Более всего он доверял тому, кто и не пытался быть хотя бы снисходительным к порывам юности, но, напротив, не забывая о роли искусителя, выбивал из под сознания Дориана те основы, что оказались шаткими, взамен предлагая новые для сил, природа которых еще не понята была молодым человеком, но которые, явно совершили революцию в его мироощущении под направляющей рукой Генри.
Дориан Грей вошел в период начинавшегося взросления на фоне случившейся влюбленности в Сибилу Вейн, став для Генри еще более занимательным объектом для изучения.
Лорд Уоттон производил вивисекцию над теми, кто мог заинтересовать его, как испытателя. Дальнейшая судьба юноши его мало занимала. Он и думать не желал о будущем урожае, бросая зерна своего опыта на почву принимающую. Он становился для Дориана творцом, который вступая в процесс творчества, не заботится о достижении конкретной цели, но, полагаясь на случай, с любопытством дожидается возможных результатов. Меж тем, судьба юноши, в окружении целой свиты сил, ей сопутствующей, предъявила новое событие, ошеломившее его друзей.
Дориан Грей известил телеграммою лорда Уоттона о своей помолвке с актрисой. И вот уж Сибила Вейн, судьбиною волею, возникшая на пути Дориана, назвавшая его, в восхищении чувств, Прекрасным Принцем, прибывает в лихорадочных объятьях своего недолгого счастья, похожего на короткую грезу, рожденную в недрах ее артистической души, пережившей немало чужих историй, напитавших ее ожиданием своего решающего мгновения.
Дориан, преисполненный новизны свершившихся событий и той гордости по поводу таланта, что был обречен, как ему казалось, на грандиозный успех, не особенно вникал в настроения чувств, его заполонивших. А тщеславие, меж тем, уверенно укоренялось в букете его настроений, чтобы неожиданно заявить о себе.
Дориан уже мечтал дать Сибиле свое имя, чтобы оно блистало на афишах, его любовь питала всеобщее признание ее таланта, еще не свершившееся, но нарисованное его пылким воображением в близком грядущем. Он вплетал в одно целое их судьбы, становясь частью ее скорого (он был в том уверен) триумфа. Ее будущая известность туманила его сознание. Казалось, сама великая иллюзия, обозначив свою жертву, насмехалась над ней, все более втягивая ее в омут страстей, ярко расцвеченный ею.
Человеку не свойственно задумываться о том, что со времен сотворения мира остается незыблемым. Он не сомневается в том, что ночь непременно сменит утро, и на небе взойдет солнце, что вечер, при ясной погоде, украсит небо серебряной россыпью звезд, и желтая луна будет взирать на землю немигающим оком, как не сомневается и в том, что Весна непременно перейдет в Лето, а его сменит Осень... Он знает наверняка, что все, что есть на земле, когда-то рождается и когда-то умирает, что настоящее становится прошлым, а с будущим он встретится завтра, вступая в новый день. Он понимает, что над всем этим властвует Время.
Распрощавшись с сегодняшним днем, человек отсекает его от себя, поместив в прошлое.
Меж тем, прошлое напоминает о себе неожиданными, как нам кажется, встречами, странными ситуациями, которым не найти причины, мелькнувшим дежавю, едва коснувшемся нашего сознания и отозвавшемся в чувствах призрачным воспоминанием (это почти мистическое узнавание не случившегося для сознания личности), предчувствием, что является прорывом в будущее, уже обозначенное...
   А ведь сам человек есть сосредоточие прошлого, настоящего, будущего, этих категорий времени, что, подчиняясь закону, перетекают из одного в другое, сохраняя связь друг с другом, и изменяясь в этой связке и зависимости.
   Мы меняем свое прошлое, становясь взрослее и, отдавая предпочтение жизни духовной, освобождаемся от тех искажений в своем сознании, что породили когда-то. Каждая наша мысль, эмоция, побуждение уже творит будущее, которое и заявляет о себе порой предчувствием. И мы меняем свое будущее признанием полученного знака...
Движение, движение, движение, помогающее нам поверить в возможность изменения своих заблуждений. И, поняв их, человек обращается к важной мере по освобождению от тяжести событий, им порожденных — к покаянию.
Но если человек вступает на тропу предначертанную ему самой Судьбой, он связывает себя отношениями с Дамой зрелой и не просто категоричной, но непреклонной...
   В то время, как Дориан находился в ожидании встречи его друзей, Генри и Безила с его возлюбленной (разумеется, они должны были впервые увидеть ее на сцене и оценить ее игру, что было решающим аргументом в пользу новорожденной любви), Сибила, главная героиня развернувшихся событий, вовсе не подозревая, что стала центром внимания столь значительных лордов, вполне искушенных в сфере высокого искусства, делилась с матерью, миссис Вейн, своей неожиданной радостью, достигшей апогея. Ее память то и дело извлекала образ Прекрасного Принца, который заслонил для нее целый мир, и сердце екало, отзываясь сладкой мукою на тепло его поцелуя. Миссис Вейн, для которой высокое положение в обществе в сочетании с богатством и благородством были одно и то же, вряд ли могла посоветовать дочери что-то вразумительное. Весь ее внешний облик от пальцев, унизанных дешевыми перстнями до усталости, сквозившей в этих пальцах, живущих своей жизнью, в мире привычных театральных жестов, не сулил никакой поддержки и не обещал понимание. Однако, появившейся Джеймс Вейн, будучи младшим братом Сибилы, заявил о себе решительно и определенно. Любовь к сестре отточила чувствительность его сердца, с некоторых пор жившего под впечатлением дурного предчувствия ее судьбы. Он не доверял этому джентельмену. Джеймс собирался в Австралию. Желая стать матросом, он надеялся изменить судьбу к лучшему, слепо не замечая, что сама судьба уже вела его своим путем (как часто в своем самомнении, человек, не желая быть зависимым от Бога, не распознав в том обретение истинной Свободы, попадает во власть своей низшей природы, разгул страстей которой так понятен и доказателен человеческому сознанию).
   Проговорив опасения относительно исхода отношений, возникших у сестры с Прекрасным Принцем, он немного успокоился, услышав в интонациях своего голоса не кажущуюся решительность в желании ее защитить. Вот и еще один человек, заявивший своим появлением об участии в судьбе Дориана Грея...
   Роковой час, прояснивший суть чувств, завладевших Дорианом, приближался. И вот уж Безил и Генри встречаются в ресторане «Бристоль», в отдельном кабинете, и обсуждая события, дожидаются самого виновника случившегося.
   Безил, боготворивший своего кумира, опасается только того, что юноша, связав свою жизнь с девушкой не достойной, опустится нравственно и умственно. Тогда, как Генри выразил надежду на то, что влюбленность Дориана продлится не более полугода, а затем у него случится новый роман, что и делает самого героя еще более интересным объектом для наблюдения. Оба сошлись в том, что эта женитьба — глупость. Тут и появился Дориан, с порога заявивший о своем непомерном счастье. Юноша, охваченный трепетом первой Любви, пораженный новизной переживаний, вспоминал все новые подробности, состоявшейся за кулисами, встречи с Сибилой. Тот факт, что его избранница оказалась актрисой, более всего вдохновлял его, ибо именно в нем видел он знак Судьбы, соединившей его с любящим сердцем, бывшем, как ему мечталось, частью шекспировской драмы, поданных языком высокой поэзии. Он в упоении переживал каждое мгновение последующего свидания, был непомерно заворожен тем, что целуя Джульетту, он чувствовал на себе руки Розалинды. Казалось, Дориан, став непосредственным участником странной игры, обращался всеми своими чувствами к теням, явившемся из прошлого и временно воплотившимся в форме Сибилы, которая своей жизненной силой питала их, давая им возможность пережить на сцене коротенькую жизнь под аплодисменты зрителей. Был ли для него образ самой Сибилы столь же ярок в этом многоликом соединении героинь, порожденных гением? Он, влюбленный в шекспировских героев, неоднократно переживавший их настроения в знакомстве с великим поэтом, невольно наделил образ Сибилы той же необычайной магнетической силой, что была выражением силы Гения. Вот оно, то неоправданно завышенное, в пылкости чувство, что зрело в недрах сознания страстной натуры, чтобы в один момент, будучи востребованной самой Судьбой, стало тяжким бременем для юной актрисы, переживавшей свою первую человеческую Любовь!
   Однако, не стоит забегать вперед, ведь ход событий, происходящий под рукою судьбы неповторим в своем приближении к развязке.
   Театр, куда направились наши друзья, был полон. Зрители, занявшие места, не отличались изысканностью манер, и печать одухотворенности не коснулась их лиц — эта публика из простолюдья, пришла в театр отдохнуть после долгого, нелегкого дня, забыться в полученных впечатлениях от актерской игры, чтобы, переживая чужие судьбы, хоть ненадолго уйти в мир, в котором люди живут иными чувствами, мыслят другими категориями.
   Театр был для них той волшебной сказкой, которая уводила их от серой действительности и помогала им в их сопереживаниях героям стать лучше.
Спектакль начался. Появление Джульетты сопровождалось аплодисментами зрителей, ждущих чудо преображения постылой действительности. Игра Сибилы Вейн для зрителей не искушенных и была поводом для собрания их в стенах жалкого театрика, пристанище лицедеев, в большинстве своем уже согласившихся с отсутствием того единственного шанса, который порой дает судьба, когда неожиданный успех публики, даже самой непритязательной, поднимает планку мастерства. Каждый из этих зрителей был когда-то очарован игрой молодой актрисы, заставившей их поверить в реальность сценических судеб.
И Безил, и Генри сумели оценить прелестную внешность девушки, отдавая должное вкусу Дориана, сумевшего обнаружить это подлинное сокровище, в толпе человеческих форм, не претендующих на интерес знатока и тонкого ценителя человеческих портретов. Однако на этом и завершился триумф Дориана, не подкрепленный дальнейшим ходом событий...
Уже прозвучали первые реплики Джульетты, не всколыхнувшие зал, как это было обычно. Прелестный голос, еще вчера бывший уникальным инструментом для выражения чувств, уводящих в иную реальность, в подлинности которых не сомневался зритель, сегодня был обесцвечен. Слова, произнесенные этим голосом, еще вчера летели в зал, чтобы войти в сочетания с настроениями, поднимая их до уровня своих вибраций.
Стайки легкокрылых созданий незримо летали в воздухе, создавая своей жизнью удивительную атмосферу сопереживания. Но это было вчера. А сегодня звуки дивного голоса были подобны мертво-рожденным детям, что падая у ног актрисы, своей неподвижностью расхолаживали всеобщий настрой, угашая его равнодушием.
   Один за другим поднимались зрители, оставляя свои места, уходившие из зала, обремененные разочарованием.
Меж тем, наши друзья, не получив обещанного впечатления от игры Сибилы, смущенные ее бездарностью, вошедшей в диссонанс с посылами Дориана, решительно засобирались в клуб, оставляя юного друга в сметенном состоянии чувств, вплетенных в один пылающий ком, больно ударивший по самолюбию, пульсирующий в каждом нерве неожиданной болью, туманящей сознание острым несогласием личности с проишедшим.
И под этой пульсацией, раскачавшей наскоро возведенное здание любви, рушились его стены, обнажая суть возникшего чувства, прожившего короткую жизнь, построенную на тщеславии, которое теперь было сильно уязвлено.
   По окончании спектакля, последнее действие которого шло при почти пустом зале, Дориан Грей помчался за кулисы. Возмущение, обида, боль, ударившие по самолюбию, претерпевшему крах его надежд, в мечтах, возведенных в превосходную степень, бежали впереди него. Страсти, поднявшие головы, обнаружили силу, взорвавшую его сознание на множество мелких осколочков, каждый из которых вопил о разрушенном счастье и убитой любви.
Дориан напоминал маленького ребенка, неожиданно получившего новую игрушку, к которой он и сам еще не успел привыкнуть, но мгновенно наделив ее, в своем воображении, всеми наилучшими свойствами, успел похвастаться ею перед друзьями, обнаружив непомерный стыд за отсутствие в ней воображаемых свойств при ближайшем изучении.
   «Вы убили мою любовь» - вот фраза, которая выражала смысл состояния Дориана и которая не давала Сибиле право на получение сострадания и милосердия с его стороны. Его задетая, так называемая честь, пережившая мнимый позор перед друзьями, вдруг обнажила, вывернула наизнанку его суть, пылающую вспыхнувшей жестокостью.
   Дориан спешил заявить о своем безразличии, отсутствии интереса к ней, Сибиле, вдруг обманувшей сегодня его ожидания. Казалось, его оскорбленные чувства требовали сатисфакции унижением девушки. И он хлестал ее, тонко проникающую в интонации голоса, словами холодными, жестокими, обличающими в преступлении, которого она не совершала.
Да, он любил ее, еще совсем недавно, когда до спектакля оставались считанные мгновения, когда актриса Сибила Вейн, была еще в одной связи со своими героинями, когда блеск этих имен (Джульетта, Розалинда, Корделия, Беатриче) известных всему миру, еще озаряла ее, бывшую для их теней дивным пристанищем.
   Растерянная девушка, с улыбкой встретившая своего возлюбленного, с ней же признавшаяся ему в своей плохой игре, пытавшаяся еще сохранить эту улыбку на «нелепое недоразумение,» все еще надеялась на то, что Прекрасный Принц услышит ее.
Да, она любила театр с его мишурным блеском, крикливо раскрашенной бутафорией. Сценические декорации, претендующие на воспроизведение действительности, становились временными условиями для проживания в них шекспировских героинь, ставших ее неотъемлемой частью. Их судьбы были гранями ее существа, пронизанного их вибрациями, воспитанного на их мироощущении. Кто-то из великих сказал однажды:» Понять чью-то идею, значит, стать равным ее породившему.»
  Сибила была равной своим героиням, инструмент ее голоса не знал фальши, в воспроизведении интонаций, задуманных великим гением для своих героинь.
   Все было так до тех пор, пока она, будучи совершенной формой, предоставленной для оживления чужих чувств, не признающих конкуренции, была свободна от Любви, ставшей для нее чувством подлинным, ею рожденным, неповторимым и не желающим переживать чужие настроения, Сибила Вейн вдруг поняла, что в ней родилась женщина, потеснившая актрису, что ее Любовь, став для нее бесценным даром, не нуждалась в подпорках в виде чужих переживаний. Она решительно отделила судьбы своих героинь, не желая нечестного смешения. Видно, Судьба позаботилась о том, чтобы на сцене театра, далеко не самого блестящего в Лондоне, родилась новая героиня по имени Сибила Вейн!
Однажды Безил Холлуорд обмолвился о том, что эта девушка создана Богом для нашего юного героя, может быть он имел в виду нечто иное, но ведь и на самом деле новая Сибила родилась для Дориана Грея, не сумевшего оценить высокого таинства подлинной Любви, предпочтя яркую многоликость синтеза, случившегося в коллекции бриллиантов, грани которого были отшлифованы самим гением, блеску бриллианта нового, не пожелавшего вступать в спор с чужим сиянием! Чувство к Дориану было для нее тем обретенным сокровищем, которого не должны были касаться даже чужие тени. Возмущенный юноша не нашел в себе ни понимания, ни сочувствия для девушки, ставшей в своей независимости от чужих влияний ему не интересной.
Он оставил Сибилу наедине со своим горем, глубина которого не отзвучала в нем даже предчувствием. Всю ночь страсти водили Дориана своим непредсказуемым маршрутом. Их смятение сменилось неким душевным покоем на фоне трудового ритма пробуждающегося города, которого не знал Дориан Грей, что не помешало, однако, тому проявить дружелюбие к юноше и рукою возчика угостить его горстью прохладных вишен, сорванных в полночь.
   Слабое удивление бескорыстию простолюдина едва шевельнулось в голове Дориана, но ведь то был другой Лондон, который по утрам принадлежал тем, кто по вечерам искал чуда в созерцании дешевых театральных декораций, оживающих под голосами актеров, щедро делившихся своими душевными силами, вливая их в усталые тела своих зрителей.
   Ранним утром Дориан вернулся домой. Направляясь в спальню, он неожиданно встретился взглядом со взглядом портрета, неуловимо изменившегося. Вглядевшись внимательнее, Дориан Грей отметил в складках рта появившуюся жестокость.
Потрясение от увиденного было велико настолько, что всколыхнуло все его существо. Кроме того, любой удар легче пережить, если ему есть объяснение, привычное, не выбивающее из колеи земного понимания, когда непременно находится причина, приведшая к печальным переменам. И во всем этом, подчиненным человеческой логике, отчетливо видны связи, доступные нашему сознанию. Однако, то, чему стал свидетелем Дориан, не желало вписываться в рамки явлений, возникающих в нашем физическом мире по его законам.
   Всякий раз, вновь приближаясь к портрету, он надеялся на чудо, которое все расставило бы по своим местам, объяснив это все недоразумением, возникшем игрою теней на портрете, либо вмешательством каких-то вполне реальных разрушительных сил, которые могли повлиять на не совсем устойчивые краски. Он раздвигал оконные шторы, впуская яркий солнечный свет, надеясь на его объективные свидетельства, вглядывался в свое зеркальное отражение, выискивая на живом лице те же перемены, что случились с его двойником. И это сравнение выбивало почву из-под ног своей абсурдностью, необъяснимой нелепостью. Его лицо было по-прежнему безукоризненно юным и свежим, меж тем, как лицо портретного двойника, неожиданным образом помеченное складкой жестокости, являло признак необъяснимого движения (но под действием каких сил?)
Движение в сторону разрушения образа было очевидно ознаменовано первым его шагом.
   Смятение, поиски объяснимой причины, ужас от соприкосновения с запредельным, все-таки не парализовали усиленную работу сознания, в какой-то момент вдруг придвинувшего вплотную недавнее прошлое, в котором он, Дориан Грей, под впечатлением нового понимания своей красоты и юности, случившегося под влиянием философии лорда Генри , выбросил в пространство безумное желание сохранить вечную молодость, а уж коли процесс старения неотвратим, то пусть его примет на себя образ, запечатленный на холсте, повторивший его юность и красоту. Непомерная зависть к самому себе, застывшем в блеске счастья мгновения, прозвучало отчаянным зовом, услышанным силами, сторожившими этот момент и отозвавшимися...
Возможно ли, объяснить это странное явление случайным стечением обстоятельств? Возможно ли, вообще говорить о случайности, где во весь рост встает на пути Рок, громогласно заявляя о себе взрывом чувств, метнувшихся от непонятого, подстегнутых ужасом от соприкосновения с порождением условий запредельных, Рок, сулящий нелегкое будущее, став утвержденным законом следствием, сплетений состояний сознания, замкнутого на личности, потерявшей связь с Богом, Рок, сулящий тяжесть пути, но не побуждающий к падению, напротив, бросивший мостик к Спасению, достичь которого можно только мобилизацией всех сил, выбирает в провожатые Высокую Любовь...
   И вот тут суть Дориана, забравшая в себя то главное, что помогало ему извлекать Красоту из самых, на первый взгляд, подавленных серостью условий, воспитанный на принятии блестящих образцов искусства, несущего в себе элементы высокого интеллекта и понимания, построенного на размышлении, заставила Дориана, склонившего голову под сужденными испытаниями, обратиться к покаянию!
   Отбиваясь от мыслей, питающих его эгоизм и разжигающих его страсти, он увидел спасение в покаянии, ждущего от него выбора в пользу новых отношений с миром, созданным Богом. Он, испытав истинное облегчение от того уже, что почувствовал уже обретенную опору в принятом решении «не грешить» обратился к образу Сибилы лучшими своими чувствами в попытке реанимировать в себе любовь, оказавшуюся неожиданно слабой под тяжестью пробудившегося чудовища, взращенного на эгоизме.
О, Дориан не желал мириться с той переменой в образе портрета, ставшего для него совестью. Он принял это явление, как знак, предупреждающий его о тех заблуждениях, родившихся в далеком прошлом, что ждали удобного момента для своего проявления в новых условиях.
Выбор, достойный человека решительного и сильного, предполагал борьбу, схватку с целой ордой бесовских сил, питавших тщеславие, самолюбование, алчущих наслаждений, коротких низких удовольствий, чадящих над костром воспламененных страстей. Ох, как неслучаен лорд Генри в роли искусителя, потянувшего за ниточку клубок желаний, свернувшихся в сознании до своей поры.
   Дориан, решивший, во что бы то ни стало, жениться на Сибиле Вейн, приободренный этим решением и острым нежеланием духовного падения, приняв портрет в качестве живой подсказки для его понимания, внутренне отодвигая со своего пути Генри, искушавшего его эгоизм, позаботился о том, чтобы тщательно укрыть свою тайну, предъявленную портретом, за экраном. Эта наивная попытка укрыться от чужого мнения, была для него опущенным шлагбаумом, за которым на полотне его жизненной колеи, набирала скорость Судьба!
  Успокоенный Дориан, в какой-то мере обретший себя, отправился отдыхать.
  Меж тем, день, блиставший за окном, напоминал о себе букетом дневных ароматов, ведущими нотами в котором были свежесть и чистота, торжествующая над миром Природы, жужжанием пчел, танцующих над цветами, солнечным светом, одним прикосновением своим растворяющим зыбкие серые тени, скрывающим тайны, укрытые за этими тенями...
  Проснувшийся Дориан, купаясь в атмосфере нового дня, ощущал себя вполне счастливым, пока его взгляд не наткнулся на экран, за которым его душа жила своей необъяснимой жизнью, предъявившей первый счет его совести. И вновь мысли юноши, ставшего идеальной моделью в творчестве Безила Холлуорда, закружились вокруг портрета, выискивая неведомую тропочку, единственно готовую привести его к раскрытию тайны.
Шедевр, созданный Хеллуордом, становился центром, который незримо вбирал в сферу своего внимания не только своего живого двойника, упрочивая с ним связь, но и автора.
 Жизнь, смоделированная для нас Богом, целесообразна во всех своих проявлениях и связях. Роковая не случайность происходящего, ставила новые и новые вопросы, среди которых находились те, что особенно заставляли задуматься о глубине земной жизни, укрытой за иллюзией очевидности. Что связывало художника и его модель, помимо случившегося очарования, грозившего разочарованием. Какие давние события стояли за его желанием вложить свою душу в образ, бывшей прекрасной причудой иллюзии и наконец, какой итог уже уготовила судьба этим героям, все еще оставляя им шанс на рождение Высокой Любви, появление которой и было смыслом в разрешении любой задачи?
 Портрет, связавший их роковым мгновением, усилил в Дориане начавшееся брожение чувств эгоистических, получивших неожиданную поддержку от настроений художника, воплощенных на холсте, бывших выражением его восхищения человеческой формы.
Казалось, юноша, прильнувший к застывшему блистательному образу, вбирая его каждой своей клеточкой, испил глоток отравы, что еще более разжигала жажду земных впечатлений.
  Да, Безил Холлуорд любил юношу, который стал для него мечтой, воплощенной в человеческую форму, а потому чувства художника-эстета, ставили акцент именно на безупречности линий, сложивших очаровательный человеческий образ.
Речь Генри Уоттона, пробудившего чувствительную сторону его натуры, была усилена впечатлением от портрета, который решительно являл миру блистательную очевидность.
  Ощущения Дориана в предчувствии возможных земных наслаждений и удовольствий, получив поддержку от окружения, готовы были отстаивать свои земные приоритеты и биться за право называть эту сферу бытия целью жизни. Сила их воздействия была столь велика, что он, пренебрегая главным в себе, душой (во имя которой и пребывал на земле) бросил роковые слова и...
  Сделка состоялась. Его сознание (ибо все для человека происходит в нем) попало в ловко расставленные тенета. Тьма позаботилась чрезвычайно о красоте внешней упаковки, в которой таилось коварство, ведь Дориан Грей был тонким знатоком и искусным ценителем Красоты.
А Дориан все искал и искал причину, исказившую портрет своим непостижимым вмешательством, не понимая того, что причина всегда в человеке. Желание, прозвучавшее столь выразительно, подкрепленное отчаянной мукой иметь запредельное, не давало возможности Силам Света оберечь его от этой сделки. Махровый эгоизм, расцветший пышным цветом, требовал насыщения, и тьма услужливо заспешила на свою кухню, где изысканные в своей внешней изысканности блюда, дожидались острейших приправ и манящих специй, разжигающих земной аппетит, стараясь угодить и не упустить своего нового апологета.
...Однако Дориан Грей все еще пытался исправить ситуацию. Он написал письмо Сибиле Вейн, в котором каялся. Написанное письмо вселило в него надежду на прощение. Он желал начать новую жизнь, надеясь на то, что им это его желание будет услышано, как когда-то был услышан его страстный крик.
А в то время лорд Генри уже спешил к нему. Стук в дверь и голос, последовавший за ним, насторожили нашего героя, решившегося на жизнь новую, в которой не должно было быть места для растлевающих сентенций Генри. Дориан, готовый к отпору любых дурманящих речей, встретил своего взрослого друга нарочито вызывающе, и сделал попытку из первых же слов все расставить по своим местам. Он поспешил рассказать о написанном письме к Сибиле, о своем намерении жениться на ней, он боялся остановиться в своих признаниях, страшась эпиграмм Генри, ломающих любые нравственные устои.
   Но что-то неуловимо изменилось в поведении лорда Генри, как только его ушей коснулась фраза о женитьбе. По-своему привязанный к юноше, испытывая к нему неподдельный интерес, а теперь и вполне искреннее участие, он, голосом, настроенным на вибрации сочувствия, сложил фразу, прозвучавшую намеренно невыразительно и тихо, но ударившую как гром среди ясного неба: «Сибила умерла». Известно, что удар грома предваряет блеск молнии, иногда только блеснувшей, но порой стремительно разящей. Явилось ли это страшное известие для Дориана горем, потрясшим его существо, явившимся невосполнимой утратой? Да, он пребывал в отчаянии, но оно напоминало отчаяние человека, внезапно потерявшего шанс исправить ситуацию, которая, казалось, уже была решена... Ноги потеряли под собой опору, и тут сладкоголосый лорд Уоттон, мастерски начал возводить ее теми средствами, коих у него всегда было припасено в избытке на все случаи жизни...
  Дориан, испытавший признательность Генри Уоттону, на волне вновь обретенного доверия, поделился с ним тем, что, к сожалению, существо его не отозвалось на горе так полно, как требовала того случившаяся трагедия. Кроме того, он ощутил себя героем трагедии греческой, в которой ему пришлось играть роль не задевшую его самого.
  Генри, упиваясь неприкрытым эгоизмом юноши, продолжал плести тенета для его самолюбия. Ему удалось убедить Дориана в его исключительности, отметившей его смертью девушки, не сумевшей справиться с собой на утрату его любви. Он убедил его в том, что только подобное событие дает основание поверить в любовь. Словом, он убеждал его в том, что становилось основанием для появления нового Дориана, влюбленного в себя, алчущего побед.
   При этом он, играя на эгоизме Дориана, не забыл возвести Сибилу в ранг женщин особенных, чья смерть, якобы, становится событием прекрасным.
О, эти рассуждения плоти, забывшие о душе, этот холодный расчет в каждом выразительно прозвучавшем слове, имевшем цель заполучить душу в качестве объекта для изучения с последующим ее подчинением своему рассудку. Лорд Генри, вполне довольный собой, уходил, ободренный обещанием Дориана, быть вечером в опере (ведь поет сама Пати!)
   Молодой человек, чье сознание находилось между жерновами прошлого и будущего, ощущал себя престранно, с одной стороны — прошлое, которое сторожило каждый его шаг, каждую мысль, с другой — будущее, уже создающее атмосферу лихорадочного азарта. При этом его настоящее не собиралось плавно и естественно перетекать в будущее, ибо он, попавший в экстримальную позицию, принимал на себя воздействие сил, ждущих его выбора и побуждающих его к нему, тем не менее, забота о себе была столь велика, что даже мысли о Себиле, оставившей этот мир, снова и снова возвращали его к себе (какое право она имела на этот уход, создав для него столько проблем). Наконец юноша, избрав портрет волшебным зеркалом, которое отразит все перемены его души, включился в новую игру, предложенную его воображением. Предчувствие всех мыслимых и немыслимых земных наслаждений поощряло его решение не задаваться мыслями о портрете, дав ему возможность жить своей, более чем странной жизнью...
Вечером того же дня Дориан Грей был в опере. Пела Пати. Утро следующего дня было ознаменовано появлением Холлуорда. Безил был чрезвычайно озабочен и встревожен самочувствием Дориана. Он настолько глубоко проникся проишедшим, что боялся как бы не случилось еще одного несчастья... Он был уверен в том, что юноша минувший вечер посвятил матери Сибилы, дабы поддержать ее в горе... Опираясь на меру своего поведения, Безил категорически не согласился, когда ему сообщили, что Дориана видели в опере.
   Однако, молодой человек не производил впечатления убитого горем. Он продолжал лениво потягивать вино, так же лениво подтвердил то, с чем не мог согласиться художник.
   Да, он Дориан, был в опере, где пела сама Пати, и где ему удалось познакомиться с сестрой Генри, весьма обворожительной женщиной. Дориан рассказывал о событиях минувшего вечера так, как будто ничего более значительного ( и даже страшного) не произошло в его жизни.
   На удивленный возглас Безила по поводу посещения оперы, юноша заявил, что не желает говорить о неприятном, ибо только слова и придают реальность событиям. Как обычно, в последнее время Дориан с явным удовольствием цитировал Генри, принимая его философию, не посягающую на, так называемую, свободу, подавляющую голос совести, как образец жизненной позиции весьма удобной для возвеличивания личности, забывшей о своей задаче по отношению к душе, низводя человека до уровня примитивного, на котором главной задачей сознания становится удовлетворение страстей, ждущих своей ежедневной пайки со стола тьмы, за которой она пирует, заливая жажду эманациями чужих страданий, а острота блюд, приправленных жгучим перцем чьей-то боли и душевной муки, определяет спрос на них, где на десерт всегда готовы наслаждения, питающие самые сокровенные, глубоко упрятанные от чужого глаза, ощущения, сила которых пропорциональна глубине ночи, укрывающей сластолюбцев и извращенцев.
Безилу было невероятно больно видеть нового Дориана, но он все еще был дорог ему. Юноша, который совсем недавно позировал ему, был чист и светел. Его лучшие грани, запечатленные на портрете, волновали художника, вдохновляя на выражение Любви, которая оставила на холсте свой глубокий след. Безилу казалось, что образ Дориана, возведенный на пьедистал тайной любви, слишком откровенно несет на себе печать его обожания...
   Но, тем не менее, он рискнул поделиться с юношей с принятым решением по поводу помещения лучшего его произведения на выставке, ожидаемой в Париже. Эта новость застала юношу врасплох. Его напускная безмятежность улетучилась тут же. Да и как иначе! Ведь его решение по поводу тщательного укрытия портрета от посторонних глаз становилось не состоятельным, грозя катастрофой. Дориан наугад обратился к воспоминанию об обещании Безила, сделанного по завершению портрета. В тот триумфальный момент он, испытав шок от слишком говорящего образа, почувствовал незримую, но сильнейшую связь с шедевром, вобравшем в себя слишком много его душевных сил, которые и не думали молчать о полученном впечатлении...
   Впервые Холлуорду захотелось поделиться с Дорианом своей тайной, прежде согласившись с тем, что их отношения для него всего дороже, а потому он готов принять более чем странное несогласие юноши по поводу выставки.
Откровение художника Дориан принял с любопытством с примесью легкого разочарования. Его возбужденные чувства, пережившие стресс, ожидали чего-то более впечатляющего, однако, романтическая влюбленность Безила вызвала в нем вполне человеческое чувство легкой грусти, за которой не было насмешки или холодного равнодушия.
  Дориан наотрез отказал Холлуорду в его просьбе позировать ему. Безил принял и это, ведь ему пообещали общее чаепитие, которое не умалили его огорчения, но давали шанс на дальнейшие отношения.
  Иконописец, работая над иконой, обращается к Богу, ибо сама Любовь ведет его руку, и только тогда возникает образ, силу которого мы ощущаем, припадая к нему в состоянии молитвы. Холлуорд, избрав объектом любви юношу, в чьей чистоте не сомневался ни на мгновение, вложил в его изображение столько Любви, что оно могло бы стать оберегом от нечистых сил для Дориана.
И вот теперь портрет, реально претендующий на право быть шедевром, оказался хранителем тайны двух Душ, соединенных Судьбою: влюбленность художника в свою модель, ставшая фоном для объективного восприятия портрета и порока, нарушевшего светлую гармонию образа.
Но ведь жестокость, исказившая черты, будучи очевидной, являла собою знак, подсказку, требующую особого внимания и понимания для того, чтобы увидеть в том не столько страшную и мистическую тайну, проявившуюся как шаг к духовному падению, но как помощь, восклицающую о необходимости остановиться в размышлении по поводу своего отношения к жизни, что-то изменить в себе. О, если бы наш герой проявил не менее заботы о своей душе, чем забота об укрытии проступившей болезни от чужих глаз, тогда портрет стал бы для него живым свидетельством возможных искажений, став его совестью. Подобные мысли возникали в сознании Дориана, но принятие их означало бы его новых отношений с миром, которые требовали духовного труда, в процессе неминуемого самосовершенствования.
   Но иная позиция, более удобная, завладела его чувствами, ободренными философией лорда Генри. Тщательно скрываемая изнанка оберегает тайну, ведь порок — только тогда порок, когда предъявлен на суд свидетелей. И Дориан, пренебрегая тем, что с портретом он находился не только в связке, но он — часть его, Дориана Грея, мысленно отсек от себя эту часть, обрекая себя на «свободу» от образа, живущего своей непостижимой жизнью. Теперь, когда у Дориана Грея появилось что скрывать от мира, он решил, что его неувядающая личность станет для него маской, предъявленной миру в блеске чистоты и непогрешимости, а изменения, что произойдут на холсте, будут недосягаемы для чужих глаз (мнение окружения было важно и дорого для нашего героя).
  Почему же человек так опасается чужой оценки, почему ему хочется казаться, (но не быть) лучше, чем он есть на самом деле в глазах его окружения?
Да потому, что мнения людей создают определенную атмосферу вокруг объекта своего внимания, чужое мнение — это основа для создания комфорта условий для личности, не желающей вступать на путь борьбы с силами страстей, ждущих их приложения ко всему, что сулит получение наслаждений и плотских удовольствий. «Тайное всегда становится явным»- скажите вы. Но не для философии лорда Генри, который за наличием даже такой
низкой тайны увидет человека неординарного, а в ясности чужого понимания и внутренней целостности узрит примитивность ума и чувств.
   Меж тем, первая тайна, упрятанная под атласным, пурпурным покрывалом, бывшем образцом венецианского искусства, незримо вибрировала и пульсировала в такт со своей сутью, для которой не было преград в мире материальном для того, чтобы стать тенью в облике человека, убавляя свет и расползаясь чернильным пятном на , прежде не тронутых, страницах его души, создавая диссонанс в звучании его облика, на которое непременно отзовется несогласием инструмент хорошо и правильно настроенный.
   Жизнь нашего героя превратилась в пытку. Ему постоянно мерещилось, что кому-то удасться обнаружить портрет, и он спрятал его в старой классной комнате, дверь в которую не открывалась вот уж несколько лет.
Портрет, будучи реальным свидетельством тщательно скрываемого греха, становился для Дориана воплощенной угрозой для его благополучия в свете, для его безмятежной жизни, не терзаемой сомнениями и угрызениями совести.
   И вот уж допортретный период стал прошлым, совсем недавним, но ушедшим безвозвратно, уступая настоящему, в котором Судьба, избрав портрет фигурой центральной, наделила его необъяснимой силой, ставшей главным условием жизни Дориана Грея.
Меж тем жизнь продолжалась, и незыбленными оставались ее законы, по которым внешние условия непременно сочетались с целесообразностью помещения в них. «Как вверху, так и внизу, как в большом, так и в малом» тот, кто знает эту формулу и доверяет ей, тому мир приоткрывает занавес над смыслом полученных условий, их сочетаний для нас, их целесообразности.
   Семя, упавшее на благодатную почву, то есть попавшее в свои условия, проростает к жизни, быстро набирая силу.
Дориан Грей появился на свет в условиях не самых лучших. Мать, ушедшая в мир иной, когда он был еще совсем крошечным, оставила его на деда, не взлюбившего Дориана. Очаровательная внешность, что досталась ему в наследство от матери, дразнила лорда Келсо напоминанием о дочери, с судьбой которой он не желал смириться.
   С раннего детства жизнь не баловала нашего героя вниманием со стороны близких. Он был лишен той Любви, в атмосфере которой должен расти ребенок. Любовь не заглядывала в их дом, обходя его стороной, ибо иные силы были в почете у его домочадцев. Богатство, оставленное ему дедом, давало возможность уверенно ощущать себя в свете, где опять же предпочиталась показная роскошь, внешний лоск затмевал то главное в человеке, о чем в высшем свете говорить не принято. Лицемерие тут принимали в качестве силы удобной, за которой можно было спрятаться. Ложь, возведенная в рамки приличий, была мерой отношений. Это были люди одного круга, за пределы которого выходить было не принято.
На одном из званных обедов Дориан познакомился с Безилом Холлуордом, а чуть позже — с его другом Генри Уоттоном. Вот два человека этого круга, ставшие юноше друзьями.
   Тактичный, немногословный Безил был не похож на тех, кто до сих пор окружал Дориана. В его присутствии юноша был безмятежен, как всегда бывает в присутствии тех, кто вызывает устойчивое чувство безопасности.
Генри, напротив, будучи представителем иных взглядов в отношениях с людьми, не особенно церемонился с чувствами своего собеседника. Для него очень важно было произвести впечатление своими неординарными сентенциями, за которыми была поза признанного острослова и мохрового эгоиста, впечатлившая Дориана настолько, что их первая встреча оказалась отправной точкой, на пути юноши, к новому пониманию жизни.
Невольно сравнивая двух друзей, Дориан все же отдавал должное такту и надежности художника, понимая, что на него можно положиться в трудную минуту. Генри же заставил его посмотреть на мир иначе, неожиданно всколыхнув те его чувства и ощущения, что до сих пор не были востребованы условиями.
Общение со столь разными друзьями продолжалось. Однако, личность Дориана явно предпочитала лорда Генри, ибо встреча с ним сулила его чувствам некую новизну, а то и смущение, приводившее в необъяснимый трепет все его существо.
   И вот однажды в доме нашего героя появляется книга от лорда Уоттона, позаботившегося о пище для чувств, обнаруженных в Дориане. Эта книга, посвященная описанию всех возможных состояний страстей и специфических умозаключений, через которые прошла мировая душа, приковала внимание юноши, околдовала его сознание, опоила его отравой, вызвав еще большую жажду плотских наслаждений. Дезил признался в том Генри, делая упор на то, что книга не их тех, что могли бы ему понравиться, но наделенный низкими вибрациями, отзвучавшими где-то в недрах его сознания и плоти, она оказала то магическое воздействие, от которого сложно было освободиться.
И действительно, в течении еще многих лет, он находился под полученным впечатлением, все более входя в резонанс с сутью ее замысла.
Портрет от Безила и книга от Генри вошли в жизнь Дориана, дабы заключить его в объятья сил противоположных. С одной стороны — портрет, пронизанный вибрациями Любви художника, единственным свидетелем которого он и был, способный при правильном его принятии, стать спасителем, принявшему этот загадочный предмет.
С другой — книга, что не просто явилась продолжением растлевающих сентенций своего хозяина, но даже и усилила эффект начавшегося падения. Прочитанная книга стала для Дориана той порцией разложения, какой хватило на много лет. Все чаще влекомый впечатлениями от прочитанной книги, юноша появлялся в тех местах, обещающих получение самых низких удовольствий, возвращение из которых было весьма затруднительным для человека его круга, а потому опасаясь быть увиденным, он крадучась добирался до дома, где неизменно всякий раз возвращался к портрету.
Все реже Дориана терзали угрызения совести, отчаяние по поводу загубленной души иной раз настигало его, однако все чаще находил он утешение в тех увеселениях, о которых мог поделиться только с портретом, выискивая в нем все новые грубые изменения, что в отчаянии кричали о состоянии его души.
  В полной мере предаться этой тайной жизни Дориану не позволяло понимание потери того статуса, что он имел в обществе. Хорошая репутация требовала определенного отношения с миром. И Дориан подчинялся ей, не забывая о светских мероприятиях, проявляя крайнее усердие производимым впечатлением на свое окружение. Для многих он стал образцом сочетания высокого интеллекта и светской благовоспитанности. Многие, особенно молодежь, пытались ему подражать...
  Однако Дориану хотелось большего признания. Он мечтал стать для Лондона не столько законодателем моды, сколько законодателем новых философских постулатов, утверждающих сферу человеческих чувств и ощущений, видя в них смысл человеческой жизни, придавая им некую одухотворенность.
   Стрелка сознания молодого человека, после недолгих колебаний, сделав окончательный выбор, была направлена на разрастание эгоистических сил.
Личность, непомерно выпячивая себя, забыв о своем предназначении, утверждала свои законы.
Тем не менее Дориан надеялся найти золотую середину в отношении страстей. Ему казалось, что чувственная сфера недостаточно понята, он исключал крайние чувственные состояния (аскетизм и распутство), предлагая главным условием в воспитании чувств высокоразвитое стремление к Красоте. Ему нравилась идея Генри по поводу освобождения человеческой жизни от пуританства и излишней суровости, которая, по его разумению, лишали жизнь гармонии своими нелепыми проявлениями.
   У Дориана было свое понимание пути сподвижников, которых, якобы, сама «природа с величайшей иронией гнала в пустыни, обрекая их на одиночество среди диких зверей». Он не вникал в суть их страданий и смысл обособленности пути. Крайние меры не вписываются в философию гедонизма, чрейзвычайно удобного для постигающих искусство ничего не делания.
Человек, вступивший в борьбу со своей низшей природой, побеждающий в себе эгоизм, не был интересен Дориану, ибо он опираясь на постулаты лорда Генри, видел в чувственной сфере таких людей ущербность. Жизненная философия Дориана, усиленная поддержкой Генри, могла бы найти сочувствие у людей, еще не пробудившихся для понимания духовного пути, будучи той частью человечества, чьи земные приорететы главенствуют в сознании.
Что касается нашего героя, то он в своем миропонимании поклонялся очевидности, в ее лучших образцовых проявлениях. Он был эстетом и чаше обращался к тем областям знаний, которые давали его чувствам некоторую информацию о Красоте, звучавшую в музыке, застывшую в камне, в тонких неожиданных ароматах, в роскоши внешних форм, в пышности исполнения...
Подчиняясь чужому мнению, отзываясь на него растревоженными чувствами, он также подчинялся великой иллюзии, видя во внешнем лоске и кажущейся безупречности смысл земной жизни.
  Выбирая для себя некоторые образчики Красоты, он окружал себя предметами роскоши, создавая особую атмосферу для чувств, ищущих впечатлений. Великолепно убраный дом помогал ему в минуты крайнего напряжения, когда очередная волна страха настигала его, напоминая о пыльной нежилой комнате, принявшей его страшную тайну, ставшую бременем для портрета.
Страх исполнял свою бесконечную партию в разноголосице чувств, преследующих Дориана.
С того самого мгновения, когда портрет впервые отразил истинное состояние чувств в Дориане, он не находил покоя. Форма, в которой он получил знак, предупреждающий его о возникшей проблеме, была столь необычна, что в сфере привычных явлений не находилось объяснение проишедшему.
Кто бы мог подумать в ту дивную беспечную пору, что портрет, столь удавшийся художнику, станет для Дориана главной фигурой, завладевшей его мыслями и чувствами, не отпускавшей его от себя, требуя постоянного тревожного внимания от своего хозяина.
Чем больше Дориан предавался тайной жизни, чем больше искал забвения и утешения в пороках, тем более крепчала его связь с портретом, принимавшем на себя знаки духовного падения, становясь все безобразнее.
  В иные минуты Дориан находил странное удовлетворение в изучении перемен, исказивших печатью гнустного порока прежде блистательный образ.
Дориан частенько обращался к портретам своих предков, он верил в то, что несет в себе наследие их мыслей и чувств, что в нем заложены их множественные ощущения. Он с удовлетворением отмечал слабые стороны своих предков, признавая за ними полное право, быть проявленными в нем.
В подобном толковании человеческой организации есть элемент роковой зависимости от внешних условий. Но ведь любое внешнее условие только для того и дается, чтобы человек сумел стать выше его и сильнее в обретении независимости от земных сил (истинной свободы человек достигает только в обретенной зависимости от Бога.)
Однако еще чаще, чем к образам предков, Дориан обращался к образу литературного героя, ставшего необычайно притягательной силой для его интересов. Он погружался в чтение книги, ставшей настольной, переживая описанные события, становясь их участником.
Опираясь на зло, в поисках новых переживаний, Дориан объяснял свои новые увлечения желанием приблизиться к красоте жизни.
Книга, поводырь для слепца на пути, ведущем в бездну, в полыхании страстей, стремительно набирающих мутную силу, стала главным отравителем для Дориана Грея.
  Но отдадим должное справедливости закона, который предлагал некое условие, но при этом оставлял человеку право на выбор, не обязывая его погружаться в состояние условий, но давая возможность подъема и обретения той силы, что формирует в человеке душу, поднимая над интересами личности. Какие бы силы не стояли за любой ситуацией, какой бы вычурной, сложной не казалась она, закон неминуемо приведет ее к завершению. Крайнее напряжение сил требовало каких-то перемен.
И вот однажды, Дориан, поздним осенним вечером возвращаясь от Генри, вдруг увидел в холодном сером тумане фигурку человека, в котором распознал Безила.
  Безотчетный страх неожиданно заявил о себе странным предчувствием. Дориан заспешил к дому, стараясь оставаться для Безила незамеченным, но тот, узнав его, был обрадован состоявшейся встречей. Судьба не позволила им разминуться, отзываясь предчувствием в Дориане и утверждая в художнике счастливое облегчение по поводу полученной возможности развеять сомнения относительно некоторых слухов вокруг имени его друга. К тому же Безила ожидала поездка в Париж, до поезда оставалось менее двух часов, но ему не хотелось уезжать, так как он находился под гнетом смущения чувств, стремящихся к ясности. Безил явился к своему другу вовсе не потому, что жаждал обрушить на него обвинения. Он не допускал сомнение в чистоте Дориана, но ему хотелось ясности ( а уж если у друга появились какие-то проблемы, Безил готов был броситься ему на помощь).
Однако дурная слава тянулась за Дорианом давно, ее шлейф, купаясь в пыли и грязи дорог, которые выискивали его страсти в поисках источника забвения, стал почти неотъемлемым от его образа. У Безила Холлуорда не было оснований не доверять тем, кто столкнулся с изнанкой нашего героя, явившей резкий диссонанс с внешней непристойностью, но его любовь, будучи ведущей силой в его отношении к Дориану, все еще надеялась на обретение неоспоримых доказательств его чистоты.
  Два человека, соединенных узами Судьбы, уже ждущей в пыльной нежилой комнате, ставшей для Дориана некой исповедальней для его низких откровений, сошлись в поединке чувств.
  Безил, еще недавно уверенный в том, что хорошо знает Дориана, как человека, неспособного на дурные поступки, с отчаянием в голосе заявил, что для понимания кого-то нужно видеть его душу, а это может только Господь.
Отчаяние Безила стало горючим для страстей его друга, и они зачадили, просясь наружу в смутном, горьком желании откровения, способного убить крайней уродливостью обнаженной правды.
  Двое, один из которых желал получить эту правду, другой — готовый ее предъявить, стояли друг перед другом, в неосознанном ожидании дальнейших шагов, начертанных судьбою в преддверии пыльной нежилой комнаты.
Двое, один из которых находился во власти сострадания, другой — в готовности обвинить в своем падении визави, стояли на перекрестке роковых сил, принявших завершенность в своем начертании.
  Вот уж Дориан решительным жестом сдергивает покрывало с портрета, нанеся первый удар художнику, потрясенному случившейся душевной болью в ответ на страшное, бьющее наповал своей нелепостью, явление из иного мира, в котором так причудливо сплетается незримость бушующей агрессии с тяжестью земных побуждений.
  Вот она, чужая душа, на расстоянии вытянутой руки, обличающая своего хозяина, способная нанести удар...
И Безил, едва оправившись от этого удара, обратился к молитве и каялся, каялся за свою слепую любовь. (Это ли не трагедия, когда вдруг зашаталось основание для любви возведенной на нем, когда любовь, построенная на очаровании чувств и ощущений, испытала потрясение от жесточайшего разочарования, когда смятение столь велико и тяжко, что минуя стадию перехода чувств в состояние паники, оно подавляет человека физического...)
Дориан, став свидетелем развернувшейся трагедии, все более убеждал себя в том, что все беды на его пути случились из-за этого человека, и теперь в бессилии не находил в сознании опоры для мыслей мятущихся.
  Судьба стояла рядом. Дориан, повинуясь ее ожиданию, бросил взгляд на портрет, ставший неожиданно более говорящим, чем всегда. И тут усиленный своим двойником, он испытал такую непомерную злобу, которая, вытеснив прочие чувства, метнулась на ждущий пьедистал, взяв власть в свои руки.
Дориан, ведомый самой судьбой, под ее неотступным контролем, остановил свой блуждающий взгляд на ноже, слабо блеснувшем, словно привлекающим его внимание.
  Вот оно, орудие мести. В несколько шагов просчитав расстояние до рокового мгновения, Дориан вонзил нож в человеческую плоть. Злоба, бьющая через край, увлекла человеческую личность за пределы черты, отделяющей человека от преступника.
Преступив черту — совершив преступление, Дориан испытал состояние покоя, ибо свершенное накормило досыта это порождение человеческого земного сознания, названного не случайно драконом. Оно медленно, слишком медленно переваривало полученную информацию, чтобы смениться темной активностью...
Земной путь Безила Холлуорда был завершен. Агрессия, обрушившаяся на него и поразившая физическое тело, явилась мощным очищающим фактором для души, принявшей освобождение.
Что же касается нашего героя, то ничто не нарушило его сон. Новый день он встречал в благодушном настроении. Однако, сквозь дрему и успокоенность сил, насытившихся вполне минувшим вечером, стали проступать картины преступления, сковывая ужасом состоявшегося преступника. Тем не менее, за проступившем ужасом билась злоба и всеодолевающая ненависть к художнику. Даже смерть и ужасающая суть проишедшего не отрезвили Дориана.
Ни тени раскаяния не появилось в нем. Он верил в то, что Безил, будучи виновником всех его несчастий, став автором рокового портрета, виноват и в том, что вызвал в Дориане столь непомерную ненависть, заставившую его схватиться за нож.
Пытаясь ничем не выдать себя, Дориан тщательно выбирал одежду, за столом хвалил предложенные блюда (все как обычно, но обычное давалось в напряжении всех сил).
Страшный грех, совершенный им безоговорочно, ибо ничто не сопротивлялось внутри его чувству мести, нашедший страшный выход (рука приняла нож и, получив приказ, зашкаливший в своем безумии страстей, нанесла им верные удары.)
Душа, данная человеку навечно, ставшая когда-то залогом эгоистического короткого желания, стремительно летела вниз, предназначенная иным мирам волею своего хозяина.
В пыльной нежилой комнате, поглотившей очередной грех, мертвец, уронивший голову на руки, сторожил страшные роковые мгновения.
Между тем, Дориан, продолжая ненавидеть даже убитого, искал возможность освобождения от него...
Бывший друг, химик, Алан Кемпбел, появился в доме в ответ на письмо, в котором Дориан напоминал ему о том, что речь идет о жизни и смерти в деле, в котором может помочь только он. Однако, узнав суть просьбы, Алан отказался. Дориан надеялся на помощь химика в том, чтобы бесследно избавиться от трупа. Алан был возмущен несказанно падением бывшего друга.
Тогда Дориан обратился в своих уговорах к последнему аргументу, бывшему важным козырем в колоде его темных идей.
Некогда их связала тайна Алана Кемпбела, которая легла тяжестью на его совесть, и о которой он хотел забыть...
Дориан извлек ее из прошлого для того, чтобы теперь шантажировать бывшего друга, предъявив письмо, вскрывающее чужую тайну, адресованное лицу, от которого Алан зависел.
Да, Алан Кемпбел вынужден был согласиться, в обмен на молчание, которое до поры до времени скрывало их недоброе прошлое.
Человек силен в любых обстоятельствах, если вооружен чистотой Любви.
Любая ваша оплошность в присутствии существа, обращенного во тьму, сослужит ему службу тогда, когда вы не согласитесь участвовать в его делах.
  О, тьма знает толк и ценность обличающей информации, способной держать в страхе тех, кто отказывается повиноваться ее желаниям. В арсенале средств воздействия на человека, главным является страх. Именно он, смущающий чувства, вселяющий сомнения и тревожные смятения превращается в панику, совладать с которой очень непросто. Так, согласием на предложение, человек покупает некоторую отсрочку в разоблачение его тайны.
Конечно, все тайное становится явным, так стоит ли скрывать то, что когда-то явилось в ответ на ваше несовершенство, давно уже осознанное.
Мутные воды лукавого сознания смыкаются над темными фактами вашего пути и хранят их до того, обличающего вас, мгновения, когда вы, не ожидая запрещенного удара, менее всего готовы справиться с ошеломляющим впечатлением чувств на совершенный вами, когда-то, проступок.
Тьма требует от вас безупречности, бесцеремонно вторгаясь в вашу жизнь, выискивая и предъявляя на суд окружения ваши слабости, ставшие когда-то поводом для настоящего разоблачения.
  С каким ликованием и убедительностью она пересчитывает ваши оплошности, вынуждая вас к сотрудничеству с ней, манипулируя вашими чувствами, подавленными страхом разоблачения. Тьма становится мощнейшим стимулятором в вашем желании достижения совершенства.
Однако, на этот раз Алан Кемпбел пошел на сделку со своей совестью, дав согласие на сокрытие чужого преступления. Он не воспользовался полученной возможностью, освободиться раз и навсегда от прошлого, догнавшего его, ибо страх оказался сильнее светлой решимости...
В пыльной нежилой комнате не осталось улик пребывания в ней жуткого временного постояльца, ушедшего бесследно... (даже и творчество его, стремительно набравшее силу, в отношениях с Дорианом Греем стало банкротом.)
Всего пяти часов хватило на полное избавление от физического тела, бывшего главной и неоспоримой уликой преступления.
Тем не менее, пыльная нежилая комната, поглотившая чужую страшную тайну, став адским пристанищем, несла в себе незримую печать злодеяний, ждущих своего породителя для свершения последнего суда.
Если еще кто-то еще верит в безнаказанность, полагаясь на умолчание пространства, тому в пору задуматься о серьезных духовных проблемах, затмевающих его Разум.
За услугу, спасшую физическую жизнь нашего героя, Дориан поблагодарил Алана, ненадолго испытав чувство облегчения.
Совершив тяжкое преступление, сам преступник становится его заложником, ибо пространство, которое кажется нам безразличным, постоянно напоминает о случившемся.
 В мире иллюзий любой намек на тяжкий поступок всегда предательски (по отношению к преступнику) преувеличен. Он постоянно находится во власти сил, им порожденных, и преступник на себе испытывав всю изощренность сил, которые в момент преступления служили ему опорой, изначально надломлен над темнеющей бездной...
  Задумывались ли вы когда о тех преступлениях, что свершаются в мире тонком? Сколько их незримых преступлений, свершенных в условиях непроявленной действительности, когда преступник уверен в своей безнаказанности, обращаясь к черной магии, используя ее для свершения убийства. Кто ж уличит этого преступника, если до сих пор мир полон неверия.
 И разве оно, само по себе, не является преступной халатностью по отношению к жизни, ее законам. Разве безответственность человека, не желающего задумываться о цели своего пребывания на земле не становится нарушением этих законов, по которым живет Вселенная? Вот уж воистину: «как в большом, так и в малом»-, трудно человеку отказаться от своего устава, находясь в мире Бога, построенного по его Законам. Да только позволит ли гордыня, взращенная тысячелетиями, обратиться к небесам. Не проще ли вовсе не поднимать вопросы, которые, не дай Бог, всколыхнут устоявшееся земное, очень удобное миропонимание, взошедшее на восприятии очевидности, где очевидность является определяющим фактором в понимании происходящего. Как удобно возвести человеческий поступок, бывший следствием, в степень превосходства над причиной, побудившей к нему. Как удобно распоряжаться мыслями и чувствами так, как заблагорассудится страстям, неподчиненным рассудку, но затмевающим его.
А ведь за импульсивностью, непредсказуемостью этих земных сил трудно угадать в человеке то высокое, божественное творение, которому суждено стать совершенным.
  Пренебрежение к условиям, созданным Богом не случайно. Не изобличает ли оно в человеке существо, забывшее о своих истоках? Кто задумывается о силе мысли, используя эту энергию во зло? А ведь согласитесь, немало среди человеческих особей тех, кто пожелав мысленно другому неприятности, радуется, если его пожелание достигает цели.
  А главное, кто же заподозрит в этом низком посыле, если физическая форма надежно укроет истинное побуждение. А для любителей очевидности всегда к услугам набор масок, каждая из которых вызовет больше доверия, нежели незримые движения мыслей. И ведь, подумать только, именно человек является средоточием миров, в каждом из которых живут своей особенной жизнью мысли, желания... Но физический мир, однажды принявший в свои плотные объятья человеческую монаду, впечатляет личность ровно настолько, чтобы стать единственно важным для его сознания. Почему же, скажите вы, Господь допустил, чтобы за физической формой возможно было укрыться неблаговидным порождениям личности? Это ли не лукавство, за пристойной гримаской укрыть буйство страстей, ищущих себе приложение. Вот потому и дано человеку право выбора. А тьма искушает, прельщая, заманивая, делая ставку на неверие в нее. И находятся «благодетели», предлагающие свои услуги в сфере приворота и отворота, свершая насилие над Любовью, наводящие порчу вторжением в чужое энергетическое поле. Да что перечислять такие мелочи, если не гнушаются подобные радетели о чужих жизнях проникновением в человеческие физические формы, обретая возможность манипулирования чужим сознанием. Сколько их, насильников, захватчиков, убийц, не считающих себя преступниками в мире материальном, которым, как им кажется, не до тонкостей.
  Но любой произвол когда-то будет остановлен единственным для всех Законом. И наступает час для «расшалившегося негодника» - собирать камни, что без разбору и без счета брошены были, за завесою видимых отношений, в каждого, кто не верит во тьму, упрочивая зло своим неверием. Преступник, взрастивший в себе целую армию страстей, идущий у них на поводу, распинаемый ими в его торопливом желании угодить в исполнении их капризов, отправляющий силы на их укрощение, встав на скользкий путь незримых злодеяний, ослепленный ими же, приободренный очевидной безнаказанностью, в какой-то момент будет остановлен вопросом, прозвучавшим из недр его существа, с горечью искреннего недоумения: «за что?!»
Ищущий глубин да найдет их в высотах, идущий на поводу безумия да обращет свою бездну для укрытия гнустных преступлений до той поры, пока бездна не поглотит его...
В привычном до того, что уже ставшем неслышимым хоре пространственных голосов, отстукивали свой неизменный ритм часы, как пульс жизни, заданный Богом. Бежало, бежало время, оставляя свой след в пространстве!
Итак о Дориане Грее. Как не старался он быть независимым от последних событий, они не отпускали его, напоминая о себе мыслями, неожиданными ощущениями на внешние посылы, тревожащими запахами, и, наконец, страхом неотступным, липким, обволакивающим. Появившись у леди Нарборо на обеде вечером того же дня, когда Алан освободил его от главной улики, Дориан, попав в условия обычные, внешне оставаясь непринужденным, с трудом, в крайнем напряжении, принимал их, вступивших в резкий диссонанс с его внутренним состоянием. Кровь резко стучала в висках, выдавая напряжение мыслей, готовых взорвать изнутри воспаленный мозг, перегруженный страшными впечатлениями.
Он с трудом сохранял самообладание, целуя руку хозяйки и любезно ей улыбаясь.
Та, постыдная грань его жизни, оставаясь все более грузной под произволом его низшей природы, не давала забыть о себе, вторгаясь в его «жизнь напоказ», муками и страданиями его сути.
  Объятый страхом, накатившим очередной волной, Дориан отправляется домой. Его чувства искали забвения. Неожиданный приступ физической дурноты был так невыносим, что он, уже дома вдруг потянулся к шкафу флорентийской работы, в котором хранилась удивительной красоты китайская черная лакированная шкатулка, искусно украшенная тонким узором и шелковыми шнурками унизанными бусами. Внутри нее лежала паста зеленого цвета с тяжелым и сильным запахом...
  Так пахнет смерть, упакованная в прелестную форму. Но другое желание, поднявшееся на поверхность, перебивая подсознательную попытку обретения забвения вечного, уже манила его, привлекая доступностью и легкостью исполнения.
Ровно в полночь, когда время света и тьмы были строго разграничены, Дориан нырнул в темное пространство, сливаясь с ним. Он спешил за забвением.
Встретив кэп с хорошей лошадью, Дориан договорился с кучером, что тот доставит его на место за двойную цену. В голове Дориана звучали рефреном слова Генри, сказанные в их первую встречу: «Лечите душу ощущениями, а ощущения пусть лечит душа».
Он уже находился в предчувствии ощущений, который не однажды дарил ему опиум, вводя в свой зыбкий нереальный мир, живущий своей надуманной жизнью, где грезы обманывали своей достоверностью, где власть теней пленяет своей нереальностью, которая в споре с действительностью становится победителем для принявшего зелье и забывшего даже себя. Ночь была неуютной. Луна катилась за кебом, оставляя свой незримый след на пути, ведущим в бездну. Черные тучи на небе усиливали ощущение тяжести, подавляя острым предчувствием грозной действительности. Все реже фонари освещали путь, пока, наконец ночная тьма не объяла со всех сторон кеб.
  И только луна, усиливая в нетерпении страждущих, сторожила их путь в бездну...
Наконец кэп остановился на окраине города, где улочки были так узки, что напоминали паутины, сплетенные незримым пауком, ждущим свою добычу в его сетях. В качестве приманки служило зелье, хорошо знавшее дорогу к забвенью.
  Дориан вошел в помещение, где бывал уже не раз. Тяжелый запах опиума ударил в лицо, и он с наслаждением вдохнул его. Перед ним лежали тела, получившие свою дозу волшебного зелья для обретения «рая». Они отправляли свои жизненные силы, в обмен на полученный обман, пауку, соткавшему страшную сеть и выпивающему до последней капли жизнь из своих жертв, принявших условие страшной сделки. Иллюзия в мире иллюзий была слаще свободы для этих безвольных существ, добровольно бросающих свои физические формы на растерзание. Во имя кратких мгновений забытья, они еще жили на земле, хронически не принимая ее условий, будучи серой, безликой, аморфной массой, не имеющей надежного пристанища ни в одном из миров.
Выбирая иллюзию, человек отдается на волю сил лукавых, изощренных в своем звучании... Скрюченные руки, как в агонии, судорожно сжимали нечто, что для этих живых мертвецов, похоже, казалось удачей, которую надо было удержать, во что бы то ни стало, чтобы так, как они не отпускают ее, их не отпускало забвение.
  Дориан собирался стать одним из них, ибо воспоминания не оставляли его, прошлое ходило по пятам. Глаза Безила вглядывались в него, вдруг выныривая из волн тяжелого пространства.
 Однако, встретив знакомого, владельца этого страшного пристанища, хозяином которому был опиум, он, желая оставаться инкогнито, поспешил в другое злачное место. Женский голос, прозвучавший вслед, назвал его по имени, каким когда-то называла его Сибила, которую милосердно приняли воды забвения, когда действительность обрушила на нее ярость чужих страстей, оглушив и ослепив ее.
Произнесенное имя произвело странное действие на одного из обитателей притона. То был матрос по имени Джеймс Вейн, бросившийся вслед Дориану, чтобы, наконец-то, по истечении восемнадцати лет отомстить ему за смерть Сибилы.
Джеймс Вейн возник на пути Дориана силой карающей, что было объяснимо и понятно. Однако, и эта сила вдруг поникла смущенная предъявленной молодостью незнакомца.
Джеймс благодарил Бога за то, что судьба уберегла его от пролития невинной крови, в то время, как Дориан, едва переведя дух, демонстрировал явное возмущение невинно подозреваемого... Судьба остановила руку карающую, готовую нанести сокрушительный удар.
Но нашему герою предназначен был иной финал, в соответствии с безумием, поразившем его страстную натуру.
Женщина, произнесшая имя, уже пылающая в черных списках чистилища, но еще не обретшая своего окончательного уровня, метнулась к Джеймсу в надежде услышать о свершении приговора над тем, чьей жертвой считала себя вот уже восемнадцать лет.
Джеймс услышал, что обманулся, застонал как зверь, чья добыча, бывшая на расстоянии его обостренного чутья, вдруг исчезла за пределами досягаемости.
  «Говорят, он продал душу черту за красивое лицо» - вот она правда, которую не удержать даже умолчанием, ибо находит свои пути проявления, подсказанные Богом.
  Какие силы уживались в человеке, предающемся двойной жизни, одна из которых, среди людей его круга, была предоставлена на всеобщее обозрение для создания блестящей репутации в этом кругу.
Однако, стоит заметить, что блеска становилось все меньше, вокруг Дориана ходила недобрая молва. Другая жизнь, проходящая под покровом ночи, была тайной, постыдной, целью этой жизни было удовлетворение страстей, когда-то пробужденных и заполонивших преувеличенной активностью все существо человека.
  Это они, страсти, с трудом дожидаясь полуночи, разнузданные во вседозволенности мчались впереди хозяина, хорошо зная маршрут, безошибочно определяя место своего назначения, где для них в полной мере были уготованы удовольствия и наслаждения, пугающие своей сомнительностью и откровенностью желаний, манящих к ним. И чем в большем противоречии пребывала эта нечистая тайна с внешней стороной жизни, тем большее возбуждение испытывали страсти под впечатлением полученного острого беспредела, далеко вышедшего за рамки человеческой нравственности.
В этой человеческой системе, названной Дорианом Греем, все было поставлено на разрастание низших инстинктов и их удовлетворения.
Возвращаясь из ночных отлучек, словно выниривая из грязного омута, он удивительно преображался для жизни напоказ. Пережив стресс от встречи с Джеймсом Вейном, он не чувствовал себя в безопасности даже у себя на усадьбе среди, близких ему, людей. И хотя Дориан был также обворожителен и молод, как обычно, также блистал прекрасными манерами, учтивостью и галантностью в отношениях с приглашенными дамами, беспокойство не отпускало его.
  Чувства были перегружены тяжестью страшных событий, терзаниями совести, которыми не возможно было поделиться ни с кем.
Агрессия души, обращенной к земным ценностям, разрасталась, не находя выхода, создавая непомерное напряжение всего существа. К тому же и предчувствие неминуемой опасности становилось грозным фоном для созданий крайних состояний...
Дориан в желании угодить своей гостье, герцогине, отправляется за орхидеями к ее обеденному наряду. Спустя какое-то время все услыхали глухой стук упавшего тела...
  Дориан лежал лицом вниз на плиточном полу в оранжерее в глубоком обмороке. Генри позаботился о том, чтобы его друга перенесли в гостиную, где он и очнулся от обморока, но при этом периодически цепенел от ужаса, в ответ на увиденное за окном оранжереи, лицо Джеймса Вейна, следившего за ним.
За обедом Дориану пришлось проявить крайнюю веселость, что на грани отчаяния была под стать предчувствию опасности. Дориан пытался убедить себя в том, что ему померещилось лицо Джеймса.
  Он хватался как за соломинку, за формулой , созданной тьмою. Так он готов был поверить, что в реальной действительности грешников не наказывают, что расскаяние возникает только в нашем воображении, и следует за нами по пятам, а на самом деле мир безразличен к нашим поступкам...
Он холодел от мысли от преследования призраков тех, кто явился его жертвами. Приступ взбунтовавшихся страстей, требующих выхода обретенной агрессии, сменился относительным покоем. Уже на третий день он вышел из дома. Душа Дориана выражала протест чрезмерным мукам раскаяния и страдания. Он мечтал о дивном покое для нее, не желая вникать в то, что все внешние условия он породил сам. Он не мог понять, что агрессия пространства может стать спасительной для его души, но для этого надо было увидеть в себе не жертву обстоятельств, а источник этой агрессии.
На короткие мгновения приняв, как факт, падение своей души, он тут же выискивал оправдание для зарвавшейся личности. Он все еще считал себя натурой утонченной, не замечая уродство этой самооценки.
  Желая отвлечься от домогательств в своей тайной жизни, он проявил интерес к охоте, устроенной для гостей. Но и тут не обошлось без подвоха. Брат герцогини, стреляя в зайца, поразил человека. Дурное предзнаменование тяжелым бременем улеглось в сознании Дориана, не отпуская его ни на минуту.
Случай этот обсуждался так или иначе, друзья Дориана не видели за ним ничего не только фатального, но даже интересного. А лорд Генри по этому поводу обронил несколько слов о том, что интерес возник бы, если бы убийство было преднамеренным, при этом он заметил, что хотел бы познакомиться с настоящим убийцей.
Все, что происходило, было похоже на странную игру в кошки-мышки, в которой случай, избрав Дориана жертвой, испытывал его на прочность.
Да, действительно, он давно уж потерял интерес к жизни, его привлекала изнанка мира, в котором ему приходилось жить. Однако, инстинкт самосохранения, заложенный Богом, вселял тревогу и страх перед возможной расправой со стороны Джеймса Вейна.
Вечером того же дня, накануне возвращения в Лондон, Дориан пережил еще одно потрясение, выдернувшего его из состояния медленного умирания...
Убитый (как полагали, загонщик) оказался никому не известным матросом, в котором отчаянные чувства Дориана узнали Джеймса Вейна. «Спасен! Спасен!» - именно так объяснил для себя Дориан пинок со стороны сил, не отпускающих его, играющих на всех натянутых струнах его существа, швыряющих его из огня да в полымя. Дориан Грей решил не искушать более судьбу, пославшею ему очередной шанс во имя спасения. Он решил изменить себя радикально. И вот уже изумленный Генри слышит рассказ о девушке, которую он, якобы, спас от самого себя, сохранив ее невинность. Он даже не задумывался над жестокой нелепости своего поступка, в котором влюбив девушку в себя, он вдруг вспоминает о благородстве и бросает ее со всеми ее муками и страданиями в отчаянном состоянии души.
  Попытка начать правильную жизнь оказалась грубой, примитивной, с привкусом махрового эгоизма сластолюбца в очередной раз испытавшего силу своих чар.
Тяжкое бремя грехов требовало выхода. Говорят, преступников тянет на место преступления. Видно, потому Дориан постоянно возвращался к портрету, принявшего на себя агрессию его личности, возжелавшей вечной молодости.
Да, это было его первым преступлением, которому не находилась статья в своде законов, по которой обычно судят преступника. Безил Холлуорд, Алан Кембел и еще ряд имен, вступивших когда-то в роковую связь с Дорианом Греем.
  Дориан решил стать чище с тайной надеждой на то, что портрет освободится от очевидных знаков его падения.
Но его решение исходило от понимания того, что так надо. Но не было в нем той силы, которая преображает сознание в одно мгновение, находя поддержку всего существа, готового к переменам через глубинное покаяние. Он выискивал возможность освобождения от тяжести, подавившей его и уже не вмещаемой чувствами. Его потянуло к Генри, хотя бы приоткрыть часть своих грехов. Он нуждался в исповеди. Но лорд Генри, предпочитавший внешние формы их содержанию, не привык вникать в суть вещей, довольствуясь впечатлением, произведенным на его земные чувства. Он воспевал интересы личности, не желая ее ущемления.
  Генри был вполне категоричен в своих суждениях. Он был твердо убежден в том, что внешняя красота и благопристойность являются определяющими факторами в нравственной оценке человека. Внешняя безупречность его младшего друга была для него гарантией безупречности его внутренней жизни.
Дориан находился на грани отчаяния и потребность покаяния была столь велика, что он уже почти готов был к тому, чтобы предаться ему. Дориану хотелось быть услышанным хотя бы лордом Генри...
  Терзания, облеченные в словесную форму давали возможность увидеть реакцию его преступления. Быть может, Дориан втайне надеялся на то, что Генри и тут найдет его признанию некую замысловатую форму, вселяющую надежду хоть на какое-то облегчение. Но лорд Генри Уоттон, гордившейся тем, что изучает и хорошо знает человеческую природу, оставался глухим к чужим проблемам.
Он слышал только себя. Самолюбование, довольство собой создавало для него приятную атмосферу благополучия, которое ему вовсе не хотелось нарушать вторжением чьих-то действенных страданий...
  В его мире царствующий трон был отдан Наслаждению, а страсти, будучи его верноподданными, приятно, сыто урчали, получая за свою верность тот набор впечатлений и ощущений, что вполне соответствовал их потребностям. Он не увидел в Дориане жертву собственных страстей, на его глазах бьющуюся в агонии.
  Попытка Дориана заявить об убийстве Безила зависла в пространстве, оставаясь не востребованной. Самое большое, на что Генри был способен — это снисходительность к заявлению убийцы, в котором он видел только то, что вписывалось в рамки его понимания изучаемого объекта.
Стрепня Генри Уоттона в виде бесконечных, претендующих на исключительность, сентенций, более не впечатляла Дориана. Своим главным отравителем он считал книгу. Это она, обнаружив в нем знакомое звучание, все больше усиливала его, настраивая, прежде молчавшие, струны на свои вибрации. Да, это в ее объятиях он стал послушным инструментом, звучавшим на малейший зов низшей природы. Ее губительное влияние было опасным для каждого, кто не имея твердых моральных принципов, находит своего настройщика, что мастерски низводит человека до состояния животного, умело подавая ту порцию разрушающего звучания, что отзывается в человеческом существе ощущением сладострастия, готовым поспорить по силе с любым, самым сильным его ощущением, возникающим в ответ на привычные условия. В мире обычных человеческих отношений и чувств, ими переживаемых, всегда есть предел, который не часто переступает человек, сдерживаемый подсознательным предчувствием запредельности, шаг в которую уже означает преступление.
Твердо уверенный в том, что начинает новую жизнь, в которой не найдется место греху, Дориан надеялся, что портрет, связанный с ним сильнейшими таинственными узами уже услышал его и преобразился в ответ на принятое решение.
Тихо, почти крадучись пробираясь к дверям, словно страшась расплескать нечто, будто зародившееся в недрах его сознания, человек, обреченный на страдания, но не нашедший сил для раскаяния, пережил такой силы аккорд возмущенных чувств, что отчаянный крик его еще долго сотрясал эти стены, привыкшие к молчанию...
  Образ на холсте, казалось, стал еще чудовищнее, кровавое пятно расползлось еще сильнее, кровь стекала с пальцев рук, и ноги были окрашены ею, но самым страшным непомерным для его воспаленного сознания, было появление лицемерия в чертах его двойника. Оказывается, он, полагаясь на искренность новых желаний строил их на тщеславии... Гордыня казалась неодолимым препятствием к его покаянию. В очередной раз, обвинив в своих преступлениях вся и всех, связанных с ним судьбой, Дориан нанес удар ножом по портрету, в остром лихорадочном желании освободиться от совести, бывшей жизнью его души, предъявленной портретом.
  Он собрал воедино все свои страсти в их запредельной агрессии и нанес столь же запредельный по силе удар...
Что же за сила, способная поднять руку на чужую жизнь, появляется в человеке, какие поступки, мысли, желания формируют ее, чтобы в одно роковое мгновение прорваться сквозь рамки нравственных ограничений, внутри которых ярая энергия, находясь под запретом сознания, не обнаружив выхода, своими метаниями в поисках его, раскачивает человеческое сознание, приведя его в состояние бессилия, когда ясность отступает под натиском сильнейшей агрессии, запускающей механизм действия всех сил низшей природы, отвоевавшей царствующую позицию в его энергосистеме, перекрывающую животворную связь с небом и низводящую все человеческое существо до состояния мнимого само возвеличивания, пищей которому становится непомерная гордыня, с удовольствием вбирающая в себя все проявления самости, растущая на них, не способная к созиданию, но разрушающая вокруг себя все дисгармоничным звучанием хаоса, имя которому - безумие.
  Всякий раз, желая поразить кого-то, преступник поражает себя... Личность, в жутких муках непонимания, даже в предсмертные мгновения, подчиняясь гордыне, нанесла последний удар по душе, вернувшейся к ней рикошетом и заставившей физическое тело упасть замертво...
  Чары тьмы, связавшие когда-то человека с его изображением, были разбиты. Тело, изменившееся в одно мгновение до неузнаваемости, приняло на себя все свои порождения. Произвол личности был остановлен, но не ее рукою, а рукою самой Судьбы!
  Образ Дориана Грея, будучи выражением души, вновь блистал красотой и свежестью!
 
 


 

 



 


 

< вернуться к списку