Прометей

Марина Гуссар. Размышление на фоне.

  Ромен Роллан

Пьер и Люс

 
 
     
  Париж. 1918 год. Четыре года войны с Германией, узаконившей экстримальные условия для выживания душ. Четыре года бедствий, ставших серьезным испытанием, четыре года затяжной болезни, ставшей хронической, но по мере утяжеления готовой разразиться кризисом для человеческого сознания.
Усталость физических тел, чувств, слабо окрашенных, не выразительных. Бывшие, в начале войны проявления возмущения, острое несогласие с действительностью, создававшее иллюзию активности в борьбе с врагом, приведшую к духовному опустошению. Отсутсвие того единства в настроениях людей, что способно выдернуть на гребне волны, рожденной любовью к Отечеству, на иной уровень понимания случившейся катастрофы, приводила к серому унынию, плескавшемуся мутными водами в чувствах парижан.
Пропасть, растущая между поколениями в их оценке, либо отсутствие оной, относительно военных событий, став свалкой для столкнувшихся мыслей, чувств, побуждений, иссякших в своей прежней активности, становилось слабо проницаемой стеной, по обе стороны которой жили люди, теряющие связь друг с другом.
Война властвовала, насаждая свои законы, которым подчинялись поколения взрослых французов, и начисто отрицаемые поколением юных, уже приговоренных участием в этой дикой кровавой схватке обезумевшего человечества. Разъединение подтачивало корни отношений, как глубинные подземные воды, не обнаруженные вовремя, подмывают фундамент земного, кажущегося достаточно прочным, сооружения.
Проблема отцов и детей, прозвучавшая специфически во Франции, охваченной войной, преследовала семьи, в которых совсем недавно внешнее благополучие вполне совпадало с подлинным состоянием отношений, утвердившихся на фоне доверия и здравого сочувствия.
Поколения родителей, любивших своих детей, теряли с ними духовную близость, ибо между ними встала война, расшатавшая те внутренние устои, в которых был некий изъян, в виде непонимания внешних условий.
Разнобой в мелодии сердец, настроенных столь различно на общую проблему, не предпологал наличие единства между поколениями.
Война приходит стихийным бедствием, все сметающем на своем пути. Ее можно сравнить с порождением мрака, этаким чудовищем, бесформенным, ненасытным в своей прожорливости, начиненным смертоносным огнем, поражающим все живое и оставляющим после себя пепелище с едким запахом гари и черными обугленными останками бывших построений.
Мало того, чудовище было безмозглым и часто непредсказуемым. Находясь в путах стратегов, направляющих его в определенное русло, оно, слепо выбираясь из рамок, ему отмеренных, в любой момент могло обрушить свою ярость на этих же стратегов.
Чудовище требовало жертв. Оно утоляло жажду живой кровью тех, кто призван был освободить землю от его присутствия. Люди становились горючим, которым заправляли вечно ждущую, голодную топку монстра.
Призыв за призывом, зная, что идут на смерть, отцы исполняли свой долг перед Родиной, ставшей жертвой насилия, порожденного мраком.
   
Что же могло противостоять этой мрачной силе? Да только СВЕТ!
И жены и матери, ждущие своих близких в состоянии долгого напряжения, молились, молились... Но молитва, обращенная к божеству, алчущему крови, не несла в себе света, ибо рождалась в недрах людей, озабоченных и подавленных земными бедствиями. Франция еще не сдалась, но образ победы, поселившийся в сердцах людей четыре года назад, значительно померк и уже не будоражил чувства ожидавших.
Поколения отцов, не забыших о долге, прокладывало в ад тропу, предназначенную их детям.
Поколение юных не желало мириться с надвигающейся неотвратимостью, что называют Судьбой, с которой невозможно поспорить. Поколение детей пришли в этот мир, чтобы в его условиях делиться с ним той Радостью, котороя в их умах сочеталась с понятием Судьбы. Они не понимали и не желали согласиться с тем, что на алтарь этого монстра должны быть возложены их юные тела, которые, до сих пор так ловко и естественно вплетались в условия дарованные им жизнью. Их сомнения относительно справедливости событий неизбежно приводили к кощунству: «А если я не верю!?»
Воспитанные в семьях, почитающих веру и принявших ее, как неотвратимую часть великого единства, названного человеком, они не задумывались о ней. Отцы, подсознательно следуя движениям души, сухо вписывались в рамки великих божественных законов, за которыми стояла сама Истина, та несомненная Правда, бывшая откровением Бога. И они, руководимые этой правдой, отправляли детей на войну. Их правда была тяжеловесной, вынужденной, но они следовали ей, не пытаясь ловчить и упрятать своих детей от кровожадного чудовища, ждущего чужих страданий, что питали его, как мир питается солнцем.
Вера, необоснованная осознанием условий, вместивших в себя Истину, не может быть состоятельной. Либо долг — наперекор тяжести — либо несогласие с непонятой действительностью. Дети, возмущенные появившейся мрачной силой, подсознательно искали в себе опору, которую называют Богом и которая отмечала сердца тех, кто видел в Любви неоспоримую Истину, венчающую сердца.
Однако, в отсутствии духовных сил, возможно ли преодолеть невыразимую, подавляющую тяжесть условий принявших людей на время, мгновением, отзвучавшим в недрах Космоса, но ставшим на земле долгосрочным испытанием, за которым всегда выбор. Понимание юных в подсознательных поисках любви делало свой выбор, за которым самые грандиозные земные события меркнут на фоне принимаемой вечности.
И все-таки война приходит испытанием. Она приходит только в те условия, которые готовы ее принять. И, кстати, эта готовность условий— всегда выражение их нужды в той внешней агрессии, что несет в себе война.
Нет, Божество не желало крови и никогда не дает ничего во вред человеку. Вот и эта война, будучи событием судьбинным, вторглась во Францию только тогда, когда согласие французов остро нуждалось в освобождении от хронического непонимания земного пути.
Война — мера экстримальная. Потребность в ней возникает, когда в людях чрезвычайно не хватает Любви.
Молитва, сознательно обращенная к Богу, становится Зовом, на который по законам Космоса, спешит Любовь, ставшая ответом на этот Зов.
Отец Небесный, Великое Божество, выбрасывает помощь в виде серебряной нити, что становится той соломинкой, за которую может ухватиться тонущий в пучине страстей. Для этого надлежит сделать шаг к источнику спасающей силы.
Тем не менее даже в грозных военных условиях жизнь продолжается и в ее движении все происходит строго по закону.
Кто ж поспорит с Богом? Даже такая разрушительная сила, как война, меркнет перед вспыхнувшей искрой Любви, озарившей сердце и в один момент изгнавшей из него все, что ниже ее царского уровня. И вот уж бегут тени, омрачавшие душу, потеряв свою власть над осеянным Любовью.
… Пьер добирался домой в метро, в полпе мночисленных человеческих тел. Он неотступно думал о тех переменах, что вторглись в жизнь парижан, заставив их подчиниться своему ритму, своим неписанным законам, смыкаясь над чувствами плотным тяжелым облаком, ставшим средоточием страданий, извлекая из недр человеческого существа боль отчаяния, протест, гнев, возмущение... Словом — все то, что до сих пор скрывалось в уголках его сознания благополучно уживаясь с его сутью. Все, что приходило откровением для человека, познающего себя в условиях экстримальных, войны, как палач под маской, скрывающей его подлинное лицо, не скупилось на хлесткие удары, извлекая на поверхность земную грязь, спасая души.
Пьер, как большинство сверстников, не мог принять очевидную несправедливость этих событий. К тому же чудовище подступило очень близко, требуя от юноши жертву, ставшую одной из множества жизней, уже возложенных на его мрачный алтарь.
Всего полгода отводила ему судьба до решающего мгновения, когда не останется шансов для выбора.
О, юношеское сердце, еще не познавшее Свободу Высокой Любви, в поисках которой металась и страдала душа, знавшая о ней больше, нежели ее обладатель.
Чувства юноши впечатлительного, ронимого, умеющего отзываться на малейшее проявление красоты, слышали холодный мелаллический лязг смертоносных орудий, соприкасались с тошнотворным запахом паров свежей крови, вдруг пролившейся на землю, стонущую и страдающую от тяжелой поступи чудовища. Молодой человек, наталкиваясь на холодную колючую враждебность, вздрагивал, мучительно испытывая недоумение и боль: разве не пришел он в этот мир, чтобы именно в ней, войдя с ним в сочетание, насладиться высокой Радостью и Любовью, не скупясь на их проявление. Смерть и жизнь всегда идут рядом, но встречаются только однажды, в тот роковой момент, когда на пересечении их взглядов происходит незримая борьба за помещение души в наилучшие для нее условия. И отступает смерть, где волею самого закона, душе надлежит продолжить свой путь в условиях земли. В бесстрастии двух сторон таится залог беспрекословного подчинения Богу, спасающему душу. … В монотонном движении поезда, с его короткими остановками, было нечто фатальное, необратимое, как все, заключенное в строгие рамки расписания. Для преодоления этой неотвратимости необходимо преодоление силы, более значительной, меняющей ритм и вносящей свои поправки в короткие земные планы. Пьер, прикрыв глаза, пытался осознать происходящее, собрав его воедино, но вдруг в душной атмосфере вагона что-то неожиданно изменилось для него. Чувства неожиданно насторожились, обостренное их восприятие чуть помедлило и, наконец заставило открыть глаза: в двух шагах от него стояла девушка, к которой обратились все чувства Пьера с их многочисленными оттенками. Прелестный образ, будто специально, наперекор его унылым размышлениям, был средоточием милой девичьей красоты, и того легкого изящного совершенства, которому удалось в считанный момент освободить его сердце от унылой хандры, заключая его в объятия сладкого плена, похожего на волшебную грезу, в которой не было ничего от суровой действительноси. И сердце Пьера в негласной договоренности со всеми его ощущениями, широко распахнулось, чтобы принять эту грезу, поверив в ее реальность. Девушка и не подозревала, какой атаке подверглось все ее существо. Она была далека от того, что судьба, оценив ее силы, уже готова была развернуть мир иной гранью, за которой была свежесть свободы и тихое торжество главной силы, поднимающей человека даже над войной...  Однако, чудовище не отвлекалось от цели и, ревностно оценивая настроения людей, огласив пространство сильнейшим взрывом, проникло разрушительным ударом в мир подземки. Люди сбивались в толпу, ужас гнал их ближе друг к другу в поисках живого тепла, под ощущением своего пульса, что выбивал отчаянные вибрации физического тела, всегда выбирающего жизнь. Окровавленный мужчина, ставший центром возбужденного внимания толпы, притягивал к себе взгляды, в которых паника сочеталась с болезненным любопытством, беспорядочно метаясь между людьми, усиленная впечатлением, ею производимым. Чья-то рука, в поисках опоры, натолкнулась на руку Пьера, обхватившую чужие тонкие трепетные пальцы, вливая в них, вдруг появившуюся, спокойную уверенность и тепло, заструившееся от сердца к сердцу. Это была она! Став единым целым на несколько мгновений, бросивших вызов общему настроению, вступив с ним в противоречие, они, так и не взглянули друг на друга. Кто знает, чтобы случилось, если бы души встретились взглядами!? Истина не имеет одежд. Бесспорная в своей обнаженности, она, вставшая перед всем миром, защищена своей наготой. Жизнь знает множество рецептов, спасающих человека в его отношених с разными силами. Она добавляет настроения людей по щепотке перечной горечи, остроты восприятия, жгугих приправ, настоенных на страдании, побеждает тот, кто научился слышать ее неустанную заботу. Но лицом к лицу с Истиной пришедшей от Любви, она слагает свои полномочия, вручив их душам, услышанным самим Богом. … Поезд продолжал бежать по кругу. На второй остановке, ее ладошка вынырнула из кратковременного приюта, и она, не оглядываясь, поспешила к выходу. Пьер спохватился было, но поезд бежал по кругу. Чувства, волной толкнувшиеся изнутри, готовые излиться в своем единении, в непредсказуемом разовом порыве, обволокли все его существо и заструились по жилам светлой Радостью. На этот раз Пьер вернулся домой не один. Незримое присутствие незнакомки было для него не менее убедительно, нежели тайное свидетельство дрогнувших тонких пальчиков, доверившихся его руке. Благополучная семья, в которой было два сына, один из которых уже был по старшенству призван на войну, всегда готова была понять каждого, преъявляя свою заботу, как естественную часть их отношений. Они щадили друг друга и не спешили с теми сомнениями, что терзали их души. Вот и Пьер, младший сын достойных родителей, измотанный вопросом, бегущим по кругу (для чего умирать, для чего страдать, для чего, для чего, для чего...) впервые, за последнее время, ощутил свободу от назойливых домогательств бездушного вопроса. Странная успокоенность прочно вошла в него, собрав в одно целое, разрозненные мыслями, его чувства. Он звучал полноценно, как хорошо настроенный инструмент, но что же оказалось настройщиком, сумевшим поднять его звучание до высоких сфер? Пьер не называл имени настройщика, но сердце, вспоминая его, вздрагивало в сладком предчувствии. Однако, юноше не легко было поверить в устойчивость случившегося преображения. Тепло, побежавшее по жилам, возрождало к жизни скованные холодом отчаяния интересы. И юноша снова вспомнил о тех мгновениях радости, что всегда дарило искусство. Жизнь обретала утерянный смысл. И поводом к тому явилась Любовь, неожиданная, но долгожданная, решительная, но бережная... Любовь, занявшая первое место в ряду светлых, замечательных явлений, таких как Радость, Равновесие, Красота, объединила их в светлый образ незнакомки, завладевшей чувствами Пьера. Может быть, случись это в другое время, очарование оказалось бы менее стойким. Но цветок, взошедший в трагических, суровых условиях войны, неожиданно оказался устойчивым.  Время бегло отсчитывало свои шаги, бывшей мерой сложившегося ритма, но цветка не коснулась и тень увядания. Сердце, тоскующее о Любви, до сих пор находившееся в состоянии влюбленности, и само это чувство обрело неожиданно вполне конкретный образ, который отозвался в Пьере сладкой мукой случившегося чуда. Чистота юноши, входя в сочетание с легкой свежестью юного существа, отметило тайный трепет, пробежавший от ее руки к его сердцу. Самые сильные и лучшие переживания защищенные внешней колючей суровостью, наперекор ей, несут в себе нектар вдохновения, которое в содружестве с Любовью, становится ключом к тайнам человеческого преображения. Повинуясь голосу сердца, Пьер гулял по Парижу, надеясь на случай. Несмотря на то, что Париж подсчитывал убытки от разрушений, испытывая череду потрясений, неминуемых в военное время, юноше удалось быть независимым от всех внешних событий. Любовь стала тем главным дирижером, которому охотно подчинялись его чувства, влекомые ее силой. Образ юной незнакомки, удачно сочетавшей в себе грациозность и живость парижанки с внутренней чистотой, что отчетливо проступала во взгляде, прелестно декорированный мелкими штрихами прически, улыбки, одежды преследовал Пьера. Да, это была Любовь, ибо только она была способна реанимировать чувства, померкшие, а то и вовсе увядшие под натиском тьмы, алчущей власти. Облик девушки распадался, не желая проявляться в строгих границах конкретно очерченной формы, ибо Любовь, будучи проявлением Свободы, появляясь в чьем-нибудь сердце, побуждает своего избранника к проявлению чувств, готовых объять весь мир.  О, Пьер вовсе не сетовал на трудности военного времени, которое неминуемо все более приближало тот роковой день, когда война встает для него в полный рост, обнажая в своем уродстве, посягая на его физическую жизнь. Что-то прошептало ему Любовь, приоткрыв дверцу в мир бессмертия. Юноша еще не осознавал своего состояния в полной мере, но факт преображения, утвердился в его сознании предчувствием будущей радости. Ожидаемый случай не замедлил явиться. Да ведь и не могло быть иначе, что опять же говорит в поддержку будущей любви, ставшей сильнейшим магнитом, зовущим себе подобное. Первую встречу нельзя назвать таковой, ибо Пьер в смущении от неожиданности, подразнившим его вполне реальным появлением незнакомки на ступенях института искусств, не сумел ухватить удачу. Смущение юноши, рванувшего к девушке, мгновенно передалось ей. Ее исчезновение было столь же стремительно летящее, сколь и возникновение в этом уголке Парижа. Пьеру и в голову не пришло бы догонять ее, мечту, неожиданно материализованную для него, как напоминание о той стороне жизни, что вдруг приоткрылась для его чувств. Влюбленный юноша уже был рад тому, что его сердцу хватит на какое-то время полученной пищи. И вновь легкий образ встал перед ним, то застревая в водах Сены, то обнаруживая себя крошечным фрагментом в чужих силуэтах. Спустя несколько дней Пьер, гуляя по Люксембургскому саду, грезя от полученных впечатлений, неустанно обращаясь к своей любви, что неизменно сопровождала его всюду, не заботясь о том, что все движения его чувств явно отразились на его лице, доступные и беспомощные в своей доступности и открытости для посторонних глаз, почувствовал, как лица его коснулась чья-то улыбка. Это была ОНА!
Какие-то незначительные для чужих ушей слова уже бежали впереди них, протягивая ниточку друг к другу и тут же , на ходу, усиливая ее прочность простодушием и открытостью юных сердец.
Между ними не было неловкости. Каждый их них почувствовал в словах продолжение их внутренних монологов, которые теперь явились для них явной поддержкой в поисках поведения двух людей, уже понявших природу их, незримой, пока связи, но не рискующих спешить с ее признанием.
Врожденная деликатность стала мерой в подачи крошечных свидетельств голой истины, бывшей зерном таинства, случившегося в условиях суровой действительности. Но Любовь и война не могут ужиться в одном сердце, скажите вы. Конечно, нет.
Вот поэтому эти несочитаемые чувства ставят человека перед выбором и, если сердце не обманутое тяжестью внешней очевидности делает выбор в пользу любви, оно получает шанс на вход в Бессмертие.
Какая уж тут война, когда Любовь сторожит каждый шаг влюбленного, желающего делиться своей радостной силой, заставляющей страсти подчиняться ей, угашая их агрессию правильным, рожденным в муках испытаний, пониманием, которое всегда опирается на Любовь.
Ангел, поднявшийся над Парижем протрубил свой Зов. И даже война не рискнула спорить с этим зовом, становясь экстримальной мерой по освобождению человеческого сознания от всего, что не сочеталось с любовью.
Их разговор едва ли можно было назвать щебетанием двух влюбленных, в котором не более смысла, нежели в настроениях, застрявших в земных условиях и набирающих силу устремления на пути во мрак отчаяния.
Произносимые слова бережно касались друг друга, легко и ненавязчиво угадывая ответ, срывая его с поверхности незнакомой, но благодатной волны, появившейся в недрах оживающих чувств: «Вы же со мной незнакомы». «Разве можно так говорить!» «Мы же столько раз уже встречались!» «Всего три, считая сегодня»...
- Наивные легкие вопросы и ответы, в которых не было, однако, небрежности, веселый словесный торг, без напряжения испытывающего собеседника, очаровательная словесная завеса, стремительно возводимая между влюбленными и миром, ищущим рецепт спасения!Похоже юные наши герои нашли этот рецепт. За короткое время, подаренное судьбой, они успели не только позавтракать вкуснейшими хлебцами, вовремя припасенные Пьером, узнать имена друг друга и даже чуть-чуть рассказать о себе, но, самое главное они договорились не напоминать о войне в своих разговорах, с готовностью соглашаясь с тем, что кроме тоски упоминание о ней ничего не несет. Что-то от мистики было в их детском, немного наивном, соглашении, ибо оба почувствовали вдруг необъяснимую легкость и свободу от удушающих грозных событий. Каждый из них вслух произнес имя другого, испытывая явное удовольствие от того, что имена звучали также легко, как все, что окружало их в этот день. Ведь даже в лицах усталых парижан им удалось рассмотреть былую приветливость, скрытую в недрах их прошлых настроений, но проступившую для молодых людей, увидевших мир под другим углом, явно и конкретно приломившим для них очевидность.
Новая обнаруженная ими реальность, вполне устраивала влюбленных, зеркально обнажая их настроения в лицах людей, в состояниях природы, в звуках, в цвете.
Тем не менее, время пробежало быстро, как один светлый полноценный вдох, но остановилось даже для них. Люс заторопилась домой, но прежде они договорились о встрече на другой день на этом же месте. Люс устраивало и время и место. Дело в том, что она ежедневно бывала в музее. Ей приходилось рисовать для заработка — чаще всего она копировала работы известных мастеров. Находились заказчики, которые устраивала работа Люс. Заработки были ничтожно малы, но девушка не смела спорить, называя себя мазилкой.
Подошедший трамвай увозил Люс, Пьер отправился к себе. Каждый их них вернется в свой дом существом неожиданным и новым, готовым упрочить свое жилище тем светом понимания жизни, что явилось для них откровением Любви. Они оба ждали связавшее их «завтра», в котором жила новая встреча. Жизнь обрела смысл, в которой не было борьбы за выживание, сквозь суровую волевую решимость, «жизнь во что бы то ни стало». В том был совсем иной смысл, суть которого явила себя непомерным ЖЕЛАНИЕМ ЖИЗНИ, ЖАЖДОЙ, охватывающей все ущество в поисках и понимании сил, утоляющих эту жажду.
Рисунки, принесенные Люс на другой день, были эскизами, торопливыми набросками, сделанными небрежной рукой. Пьер, благоговейно относившийся к Искусству, был несколько смущен легкомыслием, оставленным рукой в штрихах запечатленных образов. Ему никак не удавалось понять причину, побудившую человека неважно владеющего мастерством, заниматься им. Однако ответ был прост настолько, что за кажущейся простотой он не сразу угадал глубину этой причины: чтобы прокормиться - ответ достиг самых тайных глубин существа юноши, совершив в нем революцию: смущение, подстегнутое состраданием, хлынувшее изнутри, оказалось выражением покаяния перед любимым существом, приоткрывшим самую малость голую правду другой жизни.
Движение чувств, произошедших в юноше, явилось частью их отношений, уготованных им Богом в силу их целесообразности, ставшей вровень с Любовью, единственной Силой, объединяющей и примеряющей все сферы человеческого микрокосма, являющейся мощным проявителем человека в человеке.
Чувства, вспыхнувшие между молодыми людьми, соединяющие их незримыми, но прочными нитями проявили себя в тот момент, когда они еще ничего не знали друг о друге. Что-то произошло внутри, какая-то химия в состоянии сил, составляющих суть, мгновенное усиление одних чувств и преображение других, тепло, заструившееся вдруг по всем клеточкам, жившим так долго в состоянии оцепенения, сковавшего не только физическую плоть, но и душу неуютом и безразличием, за которым всегда мертвенная холодность ко всему и ко всем.
   
... Под воздействием появившегося тепла таяли и рушились льдистые пленочки, ставшие препятствием в полноценном выражении всех ощущений. Объединение их проявило себя неожиданным интересом к своему миру забытому ангелами.
Чаще всего любовь приходит внезапно, словно выжидая то единственное мгновение, когда готовность к ее появлению зашкаливает в подсознание, не желающее делиться вершившейся готовностью души с равнодушным физическим телом.
Необычная благодать ее появления заставляет мир кружиться со скоростью разогнавшегося экспресса, спешащего к той единственной станции, которая всегда освещена солнцем. На станции «Любовь» не продаются случайные и даже счастливые билеты и только повзрослевшее сердце способно не пропустить эту Богом данную возможность попасть туда.
И вот теперь, когда случилось незримое чудо, молодые люди стали узнавать друг друга, учитывая каждую деталь любимого существа, как ничего не знающего о своей половинке.
Пьер, живший в семье вполне обеспеченной, был тронут теми редкими замечаниями Люс об отсутствии средств на некоторые бытовые мелочи, о которых ему никогда не приходилось задумываться. Когда кое-что из жизни Люс стало для него проясняться, он уже не удивлялся тому, что ее матери приходилось работать на военном заводе по приготовлению смертоносных снарядов. Да и сама девушка призналась в том, что если бы нужда заставила, она бы не отказалась от любой работы.
Пьер был смущен своим слишком откровенным недоумением, по поводу ее занятий живописью. Ему очень хотелось помочь ей, но девушка была слишком независима. Он понимал, что никакие доводы не помогут, и что Люс рассчитывает только на те средства, что получала от своих рисунков.
Вот так, размышляя о девушке, он вдруг почувствовал, что ко всем чувствам, что встрепенулись в нем навстречу ее милому образу, присоединилось еще одно, очень важное и значительное: то было чувство глубочайшего уважения с нотками гордости за нее такую хрупкую и неунывающую, способную двигаться легко и непринужденно под грузом забот, тяжесть которых не подавила ее.
Желая хоть как-то исправить свою оплошность, он попросил ее написать его портрет. Милая Люс, поняв добрые намерения Пьера, искренне засмеялась, но все же не отказала. Однако, нечто, не высказанное, зависло между ними, отчего оба испытали неловкость. Пьер знал, что девушка чаще всего бывает одна, а ссылка на соседей была напрасной, так как их домик стоял несколько обособленно от других домов, в которых и проживали те самые соседи, которых юноша заподозрил в возможном любопытстве. Но вовсе не соседи смущали Люс, пригласившую Пьера на ближайшую среду. «Милая, не бойтесь ничего», — прошептал влюбленный юноша, и тут же, со вздохом облегчения, они почувствовали, что неловкость, ставшая было между ними, исстаяла, будто и не бывала...
Молодые люди чувствавали друг друга и ощущали друг друга и понимали остро и чутко, как это обычно бывает между влюбленными, ставшими единым организмом, по которому бежали их токи, часто сплетаясь и передавая информацию напряженных сердец, бывших стражами Высокого чувства, которое единственно и могло быть названо Любовью.
В неловкости, вновь возникшей между ними во время их встречи в жилище Люс, настоятельно звучало желание обладания друг другом. К тому же каждый из влюбленных, оказавшийся в условиях недвусмысленных, предполагающих наличие свободы для однозначного выбора, более заботился не о себе, но о будущем, которое вдруг замерло для них, будто чувствуя значительность настоящего мгновения, но о целомудрии чувства, объединившего их.
Их первый поцелуй, случившийся сквозь оконное стекло, ставшее единственным свидетелем страсти, запечатлевшего его как печать влечения влюбленных, был тем первым признанием, которое обнаружило в них подлинную открытость и искренность, в коих для девушки обозначилось то чувство безопасности, что явилось для нее гарантией заботы Пьера о целостности их возможного единства. О, этот великий творческий процесс, в котором сама Любовь выступает в роли Творца, рука которого безошибочно соединяет в одно все самое глубинное, сокровенное, а потому особенно правдивые движения двух душ. На земле не мало произведений достойных мастеров, но создание высочайших, ставших самовыражением гения неизмеримо меньше.
Любовь земная, скоротечная, яркой вспышкой озарившая чью-то жизнь, прекрасна в состоянии страстного накала, в разнообразии множества оттенков и сочетаний сил, живущих своей земной жизнью. Но Любовь Божественная столь же отлична от самого яркого земного впечатления, насколько подлинник, зародившийся в высоких сферах Вечности, разнится от самого искусного земного образца.
Строение, возводимое Любовью, становится выражением гармонии существа преображенного ею.
Стены жилища, запечатлевшие на себе настроения девушки более располагали молодых людей к откровенности, потребность в которой требует некоторой ограниченности пространства, дабы, будучи собранной в этих рамках, не затеряться под впечатлением иных вибраций, которые уже четыре года главенствовали в Париже, подавляя чувства людей значительностью, мрачноватой действительностью, в которой личное отступало, размытое до состояния неубедительности.
История семьи Люс поразила Пьера нарочитым равнодушием, за которым слабо маячил образ утонченной мести, ищущей сатисфакции за давностью события, в которой мать Люс проявила непослушание и, ведомая любовью сердца, сделала выбор в пользу этого чувства, принимая неудобства жизни с человеком не их круга.
Богатство чванливо взирало на тех, кто не достоин был его снисходительных объятий. Устами прелеснейшего существа было изречена истина, неподкупная в своем выражении, объективность которой побудила Пьера к более глубокому пониманию заразы, разъедавшей общество изнутри. Война внезапно грубо и бесцеремонно поставила людей в равные условия бывшие более весомые для человека, нежели разница в социальном статусе, ловко разъединившем общество, наделив мнимой иллюзорной властью имущих, принимающих порядок вещей, царивших долгое время как показатель своего избранничества.
Война напоминала о себе, врываясь в мир влюбленных хриплыми сиплыми глазами снарядов, бьющих прицельно, а то и вовсе надеясь на законный случай, что далеко не случайно настигает объект, обеспечивая ту неминуемую встречу, неотвратимость которой питает чудовище.
У-у-у, - долго, протяжно лютует оно в первом слоге своей нескончаемой мелодии, завершая ее коротким, злобным, хлестким «бить». У-у-у-бить — извечная песенка войны, ставшая угрожающим фоном для обессиленных чувств, познавших тупую неумолимую неизбежность идеи, разорвавшей односложную мелодию.
Время, соединившее юных влюбленных, украсило их жизнь особым ритмом, в котором главная партия отводилась Любви, скромно торжествующей в их Сердцах, а все прочее, ставшее фоном, поблекло, померкло и как-то поутихло для них.
Пьер, как никогда ясно осознавал, что война имеет на него законное право и что его физическая жизнь в ее руках, но это уже более не заботило его, мало того — иногда сердце его обмирало от предчувствия какого-то странного события, в котором не найдется место привычным земным объяснениям. Пьер более эмоциональный, порывистый и страстный нежели Люс, умеющая сдерживать надвигающуюся внешнюю агрессию, обуздывал ее внутренней мягкостью и врожденной приветливостью ко всем жизненным проявлениям, не страшился оказаться даже перед мраком таинственных глубин бездны, грозившей стать на их пути пугающей откровенностью земных условий, уже готовых стать препятствием к браку. Лишь бы Люс была рядом! 
Милые и чистые дети мечтали о своем будущем, обустраивая его по меркам своего счастья «лишь бы он (она) был рядом»... Их естественные мечты, в которых они совпадали, выражались переплетением всех их самых глубинных чувств, ждущих своего часа, когда открываются истинные сокровища в недрах человеческой сути, строили незамысловатые воздушные замки, которые иногда в сновидениях ускользают от очарованных чувств, не имея возможности по своим иллюзорным законам задерживаться в одном образе более считанных мгновений.
Влюбленные, не признаваясь в том друг другу, спешно делились желаниями и мечтами, в глубинах души признавая их несостоятельность. Будь, что будет (полагались они на судьбу) лишь бы вместе.
Между тем время не останавливалось в своем беге, выбирая себе в попутчики все новые и новые впечатления для тонких чувствительных душ одухотворенных Любовью. Весна, сделав круг первой трети пути, успела наполнить пьянящим ароматом пробуждающееся к жизни пространство, наэлектрилизованное постоянным возбуждением людей, живущих в этом неоднозначном мире.
Пьер и Люс подаваясь настроению витавшему в воздухе, с трудом сдерживали желание, силой заявляющее о себе каждой клеточкой, ждущей благодатного соединения себе подобной в любимом существе. Люс сознательно отодвигала момент эсктатического соития, желая продлить очарование чистоты влюбленных душ, завладевших их существами, удерживая в своих руках высокую, тонкую, звенящую ноту волшебного таинства, осенившего их благодатью. Пробудившиеся чувства взрослой женщины по- матерински стремились укрыть возлюбленного мальчика плотной броней уверенной нежности от домогательства иных настроений. Тем не менее, юные влюбленные назначили день, который обещал стать самым значительным в ряду наиболее прекрасных дней в их жизни.
Это был день светлого Христова Воскресенья. Однако стремление к сохранению чистоты в обретении единства, не торопило их бросаться в ложе любви в страстных порывах бушующей крови, но, не теряя тончайшей связи с внутренним целомудрием, они все более переживали близость духовную, у которой всегда при себе пара, блистающих чистотой крыльев, не запятнанных внешней обыденностью земных отношений.
А война так и шла по пятам, преследуя юные души, напоминая им о себе в отчаянной попытке затмить свет, диссонансом зазвучавшим в атмосфере страшной ее гармонии.
Взрыв, случившийся неподалеку от церкви Сен Жерве «был нешуточным знаком для влюбленных, выбравших ее своды для решающего общего их откровения».
И снова кровь, чужие стоны — хаос, объединивший их когда-то, в котором иногда рождается нечто.
В день великой страстной пятницы двое, взявшись за руки вошли в церковь. Прелестное личико Люс повторяло невыразимую нежность первых фиалок, подаренных Пьером. Под высокими сводами торжественного пристанища Истины, лица были обращены вверх в поисках Великого Друга, знавшего все тайны человеческих душ.
Но вдруг Люс увидела в толпе молящуюся рыжеватую девочку, лет двенадцати, «обратившую на девушку странный взор старинной соборной статуи», что, мгновение спустя вдруг исказился, пораженный ужасом, ударившим несомненным предчувствием недоступным человеческому пониманию.
Однако, Пьер не увидел девочки, также и толпа, в окружении которой она только что находилась, пребывала в обычном состоянии обращения к Богу...
«Великий Друг! Перед лицом Твоим я беру его (ее). Ты видишь наши сердца. Благослови нас», - шептали его губы. Внезапно Пьер увидел жаворонка, взмывающего к солнцу (долетит ли?), но спустя несколько мгновений, отмеренных временем, окоченевшее тельце птицы вдруг вынырнуло из мрака и под ликующее песнопение поплыло по безбрежному морю солнечного света.
И вновь показалось лицо злотовласой девочки, на которой отразился ужас и сострадание, каких не встретишь на человеческих лицах. Где же она, где Люс встречалась с ней!?
Между тем душа девушки, а это была именно душа, зная исход, все же пыталась привлечь ее внимание. Но Люс, вся похолодевшая от ужаса на лице девочки, порализованная ее знанием, оставалась на месте. И вдруг колонна, к которой они прислонились, неожиданно пошатнулась, вся церковь вздрогнула до самого основания. Взрыв, ставший истеричным воплем агрессивного чудовища, настиг молящихся в тот момент, когда Великий Друг уже соединил их в их непомерном желании стать единым целым. Колонна зашаталась, но Люс, не слыша ни самого взрыва, ни криков обезумевшей толпы, в несколько мгновений, оставшихся между жизнью и смертью физического тела, бросилась к Пьеру, чтобы укрыть своим телом самое дорогое, что было у нее в этой жизни.
Последнее земное объятие стало апофеозом Любви в физических условиях, стонущей от взрывов планеты.
Так мать спасает свое дитя той безусловной любовью, в пламени которой может родиться ЧЕЛОВЕК.
Великий Друг принял их, ставших достойной частью Великой Огненной Мощи...
Над Парижем поднималось зарево свершившейся Победы.
А что же война? Войне -с ее постоянной устрашающей пальбой, угрозами, стонами и кровью выбранных жертв, было уже не до них. Она не могла понять, как возможно объединить ее очередной удар, коварный по своей сути, поднявший ее в собственных глазах, с Победой, доставшейся не ей, ставшей для нее началом поражения.


 

Звезда

Викентий Вересаев


Благословляя жизнь, не бойся смерти.
Провозглашая свет, не бойся тьмы,
В которой пребываем мы
До первого движенья в плотной тверди...
Земные мудрецы, не станьте детям
Заслоном к свету, помня каждый миг,
Что по земле гуляют мертвецы
В чьи души свет доселе не проник.
Следы печатью на тропе героев
Остались навсегда под блеском звезд,
Чей взгляд на человечество не прост -
- Он ждет борьбы, для нас свой свет утроив!

 
   Это случилось в те далекие времена, когда на земле царила вечная ночь. Мало того, это случилось в сказочной реальности, которая с готовностью открывается каждому, кто дерзкими мечтами утверждает эту реальность, поднимаясь на крыльях мечты над серой обыденностью, лишенной своего героя.
Проходит время и сказочная реальность охотно делится своими рекордами с нашей действительностью, становясь ее частью.
Однако, притягательность сказки не становится меньше для своего читателя, душа которого в поисках своего пути обращается к сказкам, чтобы еще и еще раз пройти по пути героев...
Итак, ночь, царившая на земле, несла в себе тот редкий неуют, в котором незримые силы создавали свой мир, насыщенный тяжелыми испарениями земли, в котором гнилые туманы, ощущая себя вольготно, зависали в пространстве, не испытывая нужды прятаться по расщелинам да низинам, в поисках условий, спасавших их зыбкую странноватую жизнь от света, вечно бесцеремонного и стремительного, вскрывающего гнилые образования и обнажающие их содержимое.
Но ночь, упавшая на землю, надежно скрывала мрачноватую мерзкую действительность, казавшуюся таинственной и оттого еще более пугающей — с ее странным всхлипыванием, бульканьем, причмокиванием и тяжелыми протяжными вздохами существа, не обнаруженного физическим зрением, но ставшего средоточием этого холодного склизкого пространства, в котором жили люди.
Да, и в этом мире рождались младенцы, появление которых человек знаменует фразой: «Ребенок появился на СВЕТ». В этих условиях младенцы приходили во мрак, который тут же суетливо обступал новорожденного со всех сторон, подчуя его низостью и холодностью своих вибраций, подавляющих чувства человека, остывающих под его леденящей заботой, или тут же вступающих в борьбу с силами мрака, не знающими горячих токов крови, радостно бегущей по жилам в поисках света, который напоминал о себе неожиданным настроением, в котором звучала память о свете.
И вот тогда отцы говорили детям о звездах: «Стремление к ним жизнь и счастье человека».
Души людей даже от этих немногих слов, получали неожиданный импульс, рождающий в душах стремление к звездам, несущим свет. О звездах в этом мрачном краю говорили много, надеясь на то, что когда-нибудь небо щедро одарит их край ярким сиянием, ведь ученые, занятые изучением звезд, уже доказали, что звезды стали ближе. 10 тысяч лет тому назад улыбку на лице ребенка можно было увидеть только в полутора шагах, а ведь теперь это стало возможным на расстоянии трех шагов.
Люди, успокоенные прогнозами, продолжали жить, довольствуясь тем, что имели, не зная жизни иной. Рождаясь в сыром мраке, они до самой смерти смиренно соглашались с той реальностью, которая более смахивала на один из кругов чистилища: умирая в ней, но сохраняя при этом слабую надежду на сохранение вечного света, ведь звезды УЖЕ приблизились к ним. В редкие дни налетал молодой яростный ветер, полный сил, разгоняя своим дыханием тягостные земные испарения.
Вот тогда людям удавалось увидеть звезды, что ярко горели на небе, напоминая им о мечте.
Но люди только вздыхали, всячески подчеркивая свою тоску по свету. Тоска оставалась тоской, а жизнь, такая привычная и безмятежная не становилась поводом к поиску иной незнакомой жизни.
Люди, находившиеся под куполом омерзительных, гнилостных настроений, не чувствовали своей разобщенности с небом, ибо ощущать ее возможно, пережив хотя бы мгновение единства с ним.
Однако, порывы ветра случались крайне редко, ведь его подвижная чувствительная суть, отвечая на вибрации человеческих настроений, могла проявить себя только при наличии таких же сил в чувствах обитателей вечного мрака. Но откуда же им взяться в стоячем болоте ленивых сознаний, покорно застывших в своих проявлениях, в полном согласии с условиями, в которых охотно плодились мокрицы, черви, не гнушаясь и человеческим жилищем.
Старый угрюмый ветер, давно уже ставший безразличным ко всему, что происходило вокруг, лениво гонял густые облака нечистых испарений, удерживая их над невеселым краем, мешая небу взглянуть на эту ленивую жизнь, чтобы взбодрить людей, разогрев нездоровый покой в душах, утонувших во мраке.
Он удивленно наблюдал за всегда неожиданным вторжением молодого коллеги, не понимая его прыти и лишь досадуя на «беспорядки», которые тот превносил в тяжелую угрюмость облаков, разбивая в клочья их хмурое единство.
Но молодой ветер, будучи сверхчувствительным к любому изменению настроений, мчался на душевные порывы молодого поколения, в котором зрело уже нежелание жить в грязных нездоровых испарениях, задыхаясь в их удушливых объятьях.
Но и среди этих молодых людей редко находились души, в которых уже звучали нотки дерзновения, так не хватавшего этому сонному царству неуюта, для обретения своих героев, всегда преображающих жизнь.
И вот однажды звезды, светившие особенно ярко, поманили к себе сердце, готовое понять их великую торжественную песнь, которая родилась в величественных волнах бесконечности, вобравшей в себя вечную любовь и свободу и то неизменное знание, что являллось откровением для готовых душ.
Молодой непокорный голос, прозвучавший из толпы, собравшихся под звездным небом людей, прозвучал как выстрел, неожиданный в атмосфере покорности духа, заставив вздрогнуть чувства людей, смущенных чужой дерзостью, всколыхнувшей устойчивую удушливость их мира: «Нам, нам нужен этот свет! Пойдемте же искать пути, пойдемте же искать света для жизни».
Желание сорвать хотя бы одну звезду с небес и водрузить ее на земле, заставило этот молодой сильный голос проникать в настроения людей, заглядывать в их сердца, усиливаясь теми, кто отозвался на его призыв, рванув навстречу подвигу!
Это был Адеил, юноша, которого называли безрассудным за его стремление жить иначе, не подчинясь тяжкой покорности людей, добровольно принявших тяжкий крест неверно понятого стремления, за которым, уютно устроившись, дремала Воля, да изредко вспыхивали слабые искорки неизбежных страстей, забывших о борьбе, ибо не ведали сопротивления.
Старый Тсур «учитель умных, цвет науки» усталым снисходительным голосом попытался восстановить нарушенный было установившийся, так называемый, привычный порядок в существах, чье сиротство отражалось в этом мире множеством зеркал, из глубин которых поднималась муть их духовного оскудения. Люди настолько сочетались со всеми зримыми и незримыми состояниями пространства, что сложно было даже мысленно их разделить. Между тем, слова Тсура о том, что «край земли заканчиваетя глубокими провалами и безднами, за которыми крутые скалы и нет через них пути к звездам», - вызвал в Адеиле взрыв возмущения и он, на волне этого живого чувства, решительно опроверг опыт и мудрость, которые ослепили старых мудрецов, склонявших к бесконечной покорности, в которой и намека не было на истинное смирение, как не было и понимание условий. Откуда же взяться было пониманию, если духовная сила, что есть — понимание, проявляетя только на духовном пути.
К сожалению обитатели этого края, забыв о духе, совпадали с инертностью и ленностью сознания лишенного света. Тьма диктовала им свои правила в отношениях с миром. Люди доверяли страстям, не знающим вибраций тревожащего света.
Адеил, не скрывая своих приоритетов, обращался к поколению юных, которые могли поддержать его, и проявив безусловную готовность к подвигу, отправится с ним на поиски света, сделав первый, самый трудный шаг, ибо он был свершен на стыке сил, определяющих выбор.
Шагнуть в темную неизвестность могли только те, с кем мрак не сумел совладать, подчиняя своей воле.
Отряд непокорных, дерзких, во главе с Адеилом, бросив решительный вызов всеобщему отупению, безволию, не оглядываясь сделал первый шаг на тропе тех мужественных людей, что явились первопроходцами в мире человечества, затерявшегося во мраке своего сознания. Учитель умных, старый Тсур, вполне устраивал людей в статусе мудреца, готового поделиться теми немногими знаниями, что он неизменно обнаруживал в себе на протяжении своей жизни. Люди, развращенные невостребованностью своих возможностей, боялись перемен, хотя слова «свет и звезды» упоминались ими довольно часто, тем не менее и свет и звезды жили своей жизнью, не проникая в этот затхлый мирок, который привлечь мог разве что вертких мокриц да мерзких слизней.
Пространство, лишенное света, поневоле становится обителью для существ, чья жизнь не нуждается в нем, как не нуждается могильный червь в свежести ветра и запахе цветов, тонкая сила которых проникает в самые сокровенные глубины человеческие сознания, находя в них те неожиданные нюансы, что составляют творческую силу его чувств. Но ведь в этом же мрачном пространстве жили люди, что по своему предназначению должны были стать творцами.
 
Но нет творения без вдохновения, как нет вдохновения без света. Без Красоты, рожденной в Свете не может быть Гармонии, что венчает человеческое сознание на пике устремления к Богу, единственному в Космосе источнику Любви. Но в этом мире любовью назывались те короткие вспышки страстей, которые не нуждаются в свете. Те немногие души из молодых, что рождаются у людей, принявших свое сиротство как неизбежность, с которой бесполезно спорить, были уже другими. Души искали свет, тревожа чувства, не давая им уснуть.
Итак, молодые ушли в мрачную неизвестность, на поиски света. Это была акция по спасению душ, растерявшихся в понимании своего предназначения, забытых теми, кто совсем неслучайно был помещен в крайне неприятные условия многогранного мира (мир поворачивается к человеку стороной, созвучной его состоянию).
Люди отражались в пространственных условиях как в зеркалах, которые должны были напоминать им об этой духовной ссылке. Время шло, но мало что менялось в настроениях людей. Да, они говорили о свете, но ничего не делали,чтобы иначе взглянуть на свою жизнь. Прогнозы, полученные от ученых, убедительно звучавшие в устах мудрецов, еще более погружали их в понимание неотвратимости условий, которые не требовали от человека даже малейших усилий по изменению себя.
Люди ждали, когда звезды приблизятся к ним, усматривая в своем настроении правильное смирение, перепутав его с покорностью от раболепия, за которым плела свои тенеты тьма, разливая патоку самообольщения, что возникает на согласие человека с любыми условиями, не проявляющими в человеке здорового сопротивления, требующего борьбы. А как не хотелось бороться! Вот кабы звезды сами приблизились к ним...
Так рассуждали люди, не ведающие следствия подобного приближения. Самые уродливые формы в проявлениях земной очевидности, становились прельстительными под мрачным покровом ночи, предательски укрывающей пороки слепого сознания. В мире немало мудрецов, но нельзя забывать о том, что в сочетании божественной любви и воли рождается истинная мудрость. Но где же Любовь? Если нет связи с ее Источником, где же воля, если условия оказались сильнее человека?!
Окажись старый Тсур в краю, в котором каждый новый день начинался с солнечного луча, рассекающего ночь, с утренней зари, полыхающей алым на небесах, с пения птиц, щедро роняющих серебряные нотки, звонко и чисто звучащие в гуще изумрудных крон, вряд ли он нашел почитателей своей учености с оттенком тонкой обреченности, заключенной в узкие тесные рамки мировоззрения, бывшего порождением мрака. «У каждого своя мудрость», - скажет кто-то в поддержку учителя умных. Да кто же с этим не согласится? Но ведь должна быть своя мера ответствености перед Божественной Истиной венчающей Мудрость.
Что каждый из живущих может дать миру, кроме того, что несет в себе. Живущему во мраке нечем делиться кроме серости теней, слепых туманных созданий, приумножающих тьму.
Обитатели темного края упорно ждали приближение звезд, а звезды, в это время купались в озерах иных краев, заглядывали в окна жилищ, перемигиваясь друг с другом и радоваясь людям, в чьих глазах находили свет...
Объективное, бесстрастное время, неумолимо летящее вперед, не зная передышки, поставило очевидцев стихийно созданного отряда Адеила перед фактом их долгого отсутствия. Матери оплакали погибших сыновей, рискнувших добыть свет. Жизнь текла по-прежнему. Люди также, как и прежде, кротко надеялись на то, что через тысячу веков на земле повсюду будет свет.
Однажды небо слабо осветилось над темным краем земли. Появился мелькающий огонек. Обитатели мрачного края были взволнованы, ведь прямо у них на глазах происходило нечто необычайное. Небо все больше светлело. Лучи, пронзившие туманы, достигли земли. Темные тучи и прочие порождения угромой темной ночи пребывали в смятении, застигнутые врасплох светом, решительно срывающим темные покровы.
Волна небывалой радости пробежала по земле. Люди, подхваченные настроением этой волны, мчались навстречу свету, ставшему яркой точкой на небе. «Звезда, идет звезда», - эти слова повторялись на все лады. Обитатели края увидели в очищенной дали земли братьев, живущих за пределами их туманного мира.
По дороге шел Адеил со звездой, которую держал за луч.
 
Стало быть, матери не напрасно оплакивали своих сыновей, не вернувшихся победителями из той неизвестности, в которой они навсегда оставили свои следы, звучащие на вибрациях подвига, который потребовал своих жертв. С готовностью оставляли первопроходцы физические тела на тропе, отзвучавшей напряженной струной на ноте мужества и самоотречения. Души героев, обретя свободу, жаждущие света, рванули на волне устремления к источнику любви и света!
Заслуженная награда подняла их в высокие сферы, недосягаемые для тьмы, но открытые для дерзновенных.
Велико было ликование толпы, обретшей своего героя и освободителя. А он, со звездой в руках, с глазами, полными нового блеска, в которых расписалась боль множественных утрат, смутно ощущал приближение той неотвратимости, что всегда является на смену земным восторгам, известным своей скоротечностью, бывшей законной предпосылкой к проявлениям полюса противоположного.
О да, тень предчувствия уже раскинула свои крылья над ликующей толпой, наивной в своем понимании жизни.
Все шло своим чередом. Звезда в руке Адеила пока еще освещала край, обнажая его сиротский неуют, прежде заботливо упакованный в покровы тьмы, за которой обитатели края не замечали ущербности и неопрятности своих условий.
Свет звезды обнаружил и предъявил на обозрение грязь и уродство их жизни, в которой негде было укрыться, ибо свет беспощадно срывал темные покровы с мира, в котором жили те, кому надлежало стать людьми.
Со дня возващения Адеила прошло немного времени. Но этот короткий период оказался очень важным для всех участников событий.
Адеил все также со звездой в руках стоял на площади, наблюдая жизнь обитателей края и все более склоняясь к тому, что свет, принесенный на землю, оказался преждевременным, так и не став естественной частью пространства. Он оказался тем нежданным гостем, что тяготит хозяев своим внедрением, не входившим в их планы. Люди говорили о свете и обращались к нему, живущему в высоких небесах, лишь в те особые важные минуты, когда он становился для них объектом преклонения, которому посвящались молитвы и доверялись самые сокровенные мечты.
А ведь мечтали они именно о свете. Но мечты оставались мечтами, которые в эти особые минуты были необходимы им для продолжения жизни в мрачном мире, который до сих пор ничто не могло всколыхнуть и изменить.
Люди, не знавшие иных условий, дорожили мраком, надежно скрывающим крайнее обнищание духа, породившее себе подобное пространство.
Ах, как больно было герою взирать на людей, ожесточившихся на него, дерзнувшего добыть свет, решительно проникающий во все уголки сиротского края, где сама земля сочилась кровью, раной язв, образовавшихся на ее теле. Болезнь, разъедающая человеческие души, несла в себе смертельный приговор, пораженным ею. Единственным лекарством, способным их спасти, был свет.
Очевидная серость, переходящая в непроницаемую ночь, под влиянием сияния звезды Адеила, расступилась настолько, что явилась сокрушительной силой для людей, полюбивших мрак, что щадил их дикую неприхотливость и вязкую тягучую лень, забившую их быт мерзкой паутиной, в сетях которой намертво застревало все, что находило созвучие мертвенному бесплотному миру теней, обитатели которого почему-то назывались людьми.
Адеил не только ощущал, но и явно видел враждебность тех, кто совсем недавно чествовал его возвращение.
В ликовании толпы по поводу появившейся звезды в руках героя, была та короткая, взвинченная до предела радость, за которой всегда следует мучительная печаль. Внезапно выключенный свет всегда создает явление тьмы, плотной, неподвижной, враждебной душам, ищущим свет. Меж тем, следствие мрака, подчеркнутого звездным сиянием, стало еще более выразительным, побуждая людей к проявлению злобы и негодования, хула на свет, якобы создавшей невыносимую атмосферу очевидности, утяжелило сознание людей до окаменевшей неподвижности, в которой где-то скрывалась слабая, еще не погибшая искорка сознания, не признанная обитателями края, забытая ими. Мудрецы от тьмы, утверждающие мрак, как естественное состояние жизни, привнесли свое решающее слово в настроения злобствующей толпы, которая вдруг, одним махом, потеряла все, что питало ее иллюзию благополучия. Теперь, при ярком свете, даже женщины, любимые ими, вызывавшие в чувствах некое подобие любви, казались отвратительными существами, грязными, мертвенно бледными, напоминающие могильных червей, что в достатке плодились в их краю.
Старый жрец Сатзой равно, как мудрец Тсур, винили Адеила за его торопливость, и необдуманный, оказавщийся никому не нужным, преждевременный подвиг. Однако, Адеил видел перед собой тропу, что проложили его погибшие товарищи. Тропа, ставшая могилой для физических тел, оказалась трамплином для их дерзновенных душ, жаждущих перемен.
Нет, думал Адеил, не мог мир не измениться теперь, когда аромат бессмертия, отметивший тропу, проник в те сокровенные звездные глубины, где ночь не спорит с Богом.
Каждый новый день начинается с появления первого луча главной звезды, Солнца. И тут же, в ответ на его движения, священный трепет жизни пробегает по земле, задавая новый утверждающий ритм всему живущему. Так, кровь, бегущая по жилам, гонит к сердцу человеческому радость, явившуюся приветом Отца, не забывшего своих детей. И просыпаются птицы, поющие гимн свету, осветившему блистающий мир, основанный под солнцем. И шелестят изумрудные кроны, каждым листочком обращенные к небу. И встрепенутся чувства, обретая силу света, готовые к ежедневному подвигу, что сулит бессмертие.
Звезда, светившая на небе Силою Бога, здесь, на земле, сохраняла силу до тех пор, пока в жилах человека, принявшего ее, еще струилась кровь.
Адеил понимал, что жизнь его, сгорая в звезде, уже на исходе... и он спешил, спешил сказать те неоценимые драгоценные слова, что серебристыми жемчужинами срывались с его уст, чтобы навсегда остаться в мире, будоража его и побуждая к борьбе с ленью, косностью, беспринципностью умов.
Звезда, нашедшая своего героя, умирала вместе с ним...
Причина, бросившая вызов ночному мраку, уже рождала грандионое следствие, имя которому — ЧЕЛОВЕК!
 

 

 

Состязание
 
Викентий Вересаев

 

   
  «Красота - совокупность впечатлений, полученных от ощущения чувств, вошедших в контакт с созерцаемым объектом». «Красота — Сила, сродни силе вдоха, ибо поднимая человеческие чувства до уровня своих вибраций, помогает обнаружить в них созвучие, необходимое для понимания и восприятия ее воздействия на мир». «Красота, будучи одним из аспектов Бога, оказывает благотворное влияние на все, что находится в сфере ее вибраций». «Красота — это гармония, возникающая в согласии всех элементов, составляющих объект». Красота — это один из способов выражения Истины, как Идеи Бога, заложенной во все сущее». «Красота — это мир созданный Творцом».
Произошло это в те времена, когда в городах накануне намеченных событий, появлялись глашатаи, которые извещали о них жителей. Я думаю, вы согласитесь с тем, что города в чем-то похожи на людей. Каждый их них имеет свой нрав, свой неповторимый ритм и непременно — свое лицо, которое становится его визитной карточкой. В каждом городе есть своя достопримечательность. О лице города, о котором пойдет рассказ, заботились его жители.
Они гордились тем, что именно у них жил художник, известный всему миру. Можно было, конечно, назвать город именем этого великого художника, но горожанам хотелось усилить как-то этот факт, запечатлев его в неожиданной форме. Вот поэтому глашатаи, работа которых начиналась с самого утра, выходили на перекрестки и звонкими громкими голосами объявляли состязания, в которых могли принимать участие те, кто сумеет написать картину, запечатлевшую красоту женщины. И именно этому полотну надлежало стать той особенностью города, которая создаст, особую в нем, атмосферу. На площади Красоты ей уже было отведено место в центральной нише портика.
На решение этой грандиозной задачи по условиям состязания отводился год. Жители города были уверены, что победителем, как всегда, окажется их знаменитый художник, которого называли Дважды-Венчанным. Ведь до сих пор не было ему равных. И горожане уже с нетерпением ожидали, когда голову их именитого земляка украсит тройной лавровый венок, что даст ему возможность называться Трижды-Венчанным. 
… Художник отправился в путь, на поиски женской красоты, которая могла бы стать символом их города, и радовать каждого, кто посетит его.
Призвание творца и состоит в том, чтобы утверждать Красоту, посланную Богом, оставляя ее в своих произведениях.
Она, Красота, находит пристанище в творениях мастеров и, признанная душами своих почитателей, становится все более притягательной для чувств, что находятся в постоянном поиске высоких даров, не случайно выбравших земное человечество. Землянам, где бы они не проживали, предстояло вернуться в свой высокий огненный дом и Отец заботился о том, воспитывая в своих детях то ощущение мира, которое и поможет им в их возвращении.
Люди не задумывались об этом. Однако, какая-то незримая Сила вела их различными путями, но неизменно, так или иначе устраивая им встречи с Красотой, проявленной для них в их движении.
Красоту — невозможно назвать дамой капризной и избирательной. Напртив, она могла одухотворить своими вибрациями любую форму, которая будучи ею одухотворенной, начинала излучать новыми, вдруг ожившими гранями, покоряя чувства свидетелей обнаруженной Красоты. 
И вот на волне высокого творчества, наш герой пытается найти волну, заключенную в женскую форму, ставшую внешим ее выражением. Как истинный творец, Дважды-Венчанный понимал, что успех невозможно привязать к себе навсегда, что он не является величиной постоянной для любого из мастеров. В тоже время он, будучи настоящим мастером понимал, что успех отметит именно того, кто будет достойным его. Именно потому легкое тревожное чувство не покидало художника. Он хорошо осознавал, что в городе появился художник, творчество которого невозможно умалять, ибо за ним стояла сама госпожа Судьба, со всеми ее неожиданностями и поворотами, в которых — тайна движений человеческих душ.  
На пути Дважды-Венчанного появился ученик по имени Единорог, достойный своего Учителя. В самом начале своего намеченного наитием художника маршрута, мастер встретился с Единорогом, который радостно приветствовал учителя.  
Учитель и ученик стояли напротив друг друга. Один, прошедший уже большую часть земного пути и опирающийся в своем мастерстве на обретенный опыт, желая еще раз обрести успех, что сумел бы украсить его достойную жизнь. Другой, будучи в начале творческого поиска, желал Удачи, как желает ее мастер, но любовь к учителю и глубокая благодарность, открывали его сердце навстречу к тому, кто помог ему найти себя.  
Они любили друг друга, а сама удача уже смотрела на них со стороны, зная исход состязания, однако, не отдавая предпочтения ни одному из них, ибо были они единим целым. Как мать радуется успехам ребенка, так учитель ждет их от своего ученика, ибо становится тот его продолжением.  
Борьба за признание не личности, но творчества, которая становилась достоянием города, ожидала наших героев. Согласитель с тем, что в отсутствие борьбы не может быть того напряжения творческих сил, которое неизменно сопутствует истинным творцам.
Учитель и ученик объединенные одной идеей, получили возможность заявить о своем мастерстве, предъявив на суд горожан весь потенциал художника. Зрелость, пережившая высоту восхождения на творческий олимп, и молодость, впервые вступившая на тропу благородной и благодатной борьбы на пике ее острия, сошлись на этой тропе. Чувства, заполонившие их, при встрече тут же вступили в их особые отношения.  
Единорог, пригласивший учителя в дом, угощал его старым добрым вином и сыром. Разговор, затеянный меж ними, был, конечно, о предстоящем состязании. Он был их тех, когда произносимые слова вынуждено становились лишь фоном для общения двух душ, понимающих друг друга лучше, нежели личности, чье восприятие, ограниченное земными рамками опиралось на ту очевидность, которая так редко становится выражением Истины.  
Дважды-Венчаный не скрывал цели своего путешествия. Он готов был пройти самый тернистый путь, ибо впереди ожидала Цель.  
Сама Красота манила его туда. Чуткое сердце художника слышало Зов и отозвалось на него убежденностью в том, что Красота ждет его на каких-то неведомых тропах, по которым поведет его душа. Рассказав о цели предпринятого пути, учитель в напряжении ждал ответа ученика, казавшегося беспечным. Но за этой беспечностью стояло решение принятое Единорогом. Дважды-Венчанный знал своего ученика и ценил его возможности. Он был единственным из тех, кто мог бы обойти его в мастерстве. Но ведь путь к нему был открыт учителем, которому предстояло либо стать Трижды-Венчанным, либо утвердиться в статусе высокого учителя. В любом случае исход предвещал победу.  
Другое дело — Единорог. Любовь к мастеру помогала ему оставаться благодарным учеником при любом разрешении этой борьбы. Единорог, не пытаясь скрывать своего отношения к состязанию, вдруг заявил: «Я уж нашел ее». Он кивнул в сторону своей возлюбленной Зорьки.  
Сердце учителя по инерции простучав еще несколько раз тревожно, оглушающе для него самого, вдруг успокоилось.  
Зорька была мила и прелестна. Чары ее молодости производили впечатление на чувства ожидающие любви. Но то не было явление Красоты подлинной, которая становясь солнцем для своего созерцателя, ослепляет его.  
Успокоенный живописец привычным тоном учителя спросил: «Та ли это Красота, которая может повергнуть мир?!»  
Ученик, дождавшийся оценки своего выбора, пылко воскликнул: «Да, именно та самая. И ничто не может быть прекраснее моей Зорьки». 
Пылкость, окрасившая признание Единорога была свидетельством правды, рожденной в недрах его творческого существа, обнаружившего истину, на поиски которой ему не надо было отправляться в долгие странствования, ибо истина всегда рядом, но надо уметь ее рассмотреть.  
Довольные собой и друг другом, художники, искренне желая победы образа Красоты, что может украсить их город, на время расстались.  
Дважды-Венчанный переходил из города в город, останавливался в небольших селениях. Искомый образ, распадаясь на множество тревожащий дух, сверкающих осколочков, никак не соединяясь в одно целое, оставаясь неуловимой убегающей мечтой, был для него, несмотря ни на что, главной опорой в его поисках.  
   
Daniel Hernandez Morillo (1856-1932)
 
Иногда художнику казалось, что он наконец-то встретил образец Красоты, грезившийся ему всю его долгую творческую жизнь. «Может быть, она ?» Но тут же легкое сомнение становилось подтверждением убегающей идеи, не имеющей безоговорочной убедительности Красоты.
И только однажды все существо творца напряглось от полученного впечатления от молодой девы с венком их фиалок, венчающей неповторимый живой образ сложившийся в мечтах искателя. «Это она!»  
Будучи настоящим творцом, Дважды-Венчанный упал на колени в молитвенном восторге, простирая руки к Красоте, воплощенной в человеческой форме.  
… И вот наконец наступил долгожданный день. На площаде толпились горожане. Они волновались в предчувствие ожидаемого чуда.  
Два огромных полотна были укрыты от них, но, тем не менее, горожане не сомневались в победе знаменитого художника, пытаясь явить свое восхищение им, посмеиваясь над Единорогом, не побоявшимся рискнуть в этом состязании. Однако, их насмешки еще более раскаляли атмосферу ожидания. И вот тогда, когда уже было нестерпимо находиться в ней, полотно соскользнуло с одной из картин.  
Это была работа художника, в чьей победе они не сомневались. Образ, поднявшийся над толпой, был столь ослепителен, что зрители, дождавшиеся решающего момента предстояния перед Красотой, стали беспомощно озираться вокруг в поисках того, что всегда привлекало их вдохновение на проявление лучших их чувств.  
Но теперь, померкшая в лучах несомненной Красоты, действительность, вдруг съежилась, становясь все менее привлекательной для чувств. И мужчины вдруг по-иному взглянули на своих спутниц, показавшихся им слабой тенью образца блиставшего, в своей отчужденности над толпой.  
Тоска, великая тоска стала выражением тяжкого вздоха, прошелестевшего над толпой.  
О, Красота была недосягаемой!   
Наконец упал покров с картины Единорога.
 
 
 George Frederic Watts
   Недоумение и даже возмущение были проявлением общего настроения от увиденного. С полотна на них смотрела хорошо известная им, Зорька, бывшая возлюбленная художника.  
Ропот возмущения был крайне убедителен. Горожане не желали понимать, как Единорог мог дойти до такой, потрясающей их умы, наглости.  
Но это умы... А чувства — они жили своей жизнью — вдруг заставили толпу, властно и в тоже время мягко, замолчать. Что-то случилось в умах свидетелей представшего перед ними образа.
И вновь недоумение, пробежав по тайным струнам их душ, побудило их соединясь в единый могучий аккорд, увидеть мир обновленным, но и доступным, в лучах подлинной Красоты, не воспарившей над ними в лучах недоступности, но бывшей такой знакомой и понятной, что сердца людей, главных ценителей мастерства наполнялись любовью, готовой заключить в своих объятиях целый мир!
Люди чувствами поднимались до небесных высот, на которых обитали самые высокие рождения человеческих творцов.
Портик на площади Красоты был достойной оправой для ограненного алмаза обнаруженного в недрах горожан и взошедшего в жизни этих людей нежностью и гармонией Зари, каждый день восходящей для них на родных небесах.


 

 

< вернуться к списку