Прометей

Мэнли П. Холл

 
Облики теней
 
 
 
Твой бог и мой бог
 
   
  Это была одна из тех улочек Ист-Сайда, куда редко проникают лучи солнца, где облупившиеся фасады домов демонстрируют узким и мрачным улицам старую кирпичную кладку, а толпы оборванных ребятишек играют на тумбах или пускают бумажные кораблики по желобам. Суматоха и беспорядок — вечные спутники жизни низов большого города — правят бал. Порой старый доходный дом возвышается уныло над окружающими лачугами, переулки пересекают бельевые веревки, и на них флагами трепещет цветастая одежонка.
День был облачным, и одежда сохла плохо. И мятый, потрепанный вид отличал все, что попадало в поле зрения, включая и слонявшихся по улицам людей. Радовал только смех детей. Но они смеялись, потому что не осознавали убожества своей среды. Это было место впалых щек, запавших глаз и хмурых лбов, район, где живет отчаяние и нужда всегда скулит у дверей.
В этом грязном районе, приютившись между мрачным кирпичным домом и потогонной фабрикой, где трудящееся человечество продавало свою молодость и силы за кусок хлеба, стояла одноэтажная лачуга. Она вся рассыпалась от старости. Все знали, что здесь обосновался маленький буддийский храм, ради служения нуждам уроженцев Индии и Японии. Он совсем не походил на американскую церковь: у него не было ни шпилей, ни колокольни. Это был чужак на чужой земле, и бог Лотоса мало значил для голодных, кто с удовольствием продали бы свои души за корку хлеба.
Из-за синего Тихого океана, по долгим милям стальных рельсов, прибыл сюда человек с Востока, принеся с собой веру Востока и детскую простоту Востока — то, что очаровывает путешественника в восточных странах. Несколько одиноких в огромном городе призвали его от яркого солнца и зеленых гор Индии — послужить их нуждам, и он покинул свой храм с поющими священнослужителями. Окутанный в пурпурный фимиам и величие возвышенного, наименьший из учеников Непритязательного, он прибыл принести свет Азии своему народу в Америке.
Странный характер был у маленького буддийского священника. Несмотря на его чудных богов, многие обитатели этого мирка лачуг узнавали радушие его улыбки и странный ломаный английский. У него были большие черные глаза и доброе лицо, и, хотя годы обременяли его, самообладание буддиста производило впечатление детской простоты. Не было хитрости в его взгляде, обмана в улыбке, а кичливости в манерах. Нет, что-то бесконечно человеческое, глубоко трогательное, даже патетичное было в его храброй битве с религиями, которые противостояли ему. Буддисты любили его и приходили за много миль в округе в этот маленький храм. Они почтительно заходили, и, едва закрыв дверь, оказывались в другом мире, ведь странные восточные занавеси покрывали стены, а тонкий аромат горящего сандалового дерева и мускуса придавал всему атмосферу Востока. В небольшой нише, на которой любящие руки нарисовали цветы Будды, было маленькое святилище. И в нем сидел их бог и владыка, их посланник света, их утешитель в горе, их надежда искупления, их голос перед Всемогущим — бог Гаутама, великий Будда. Сюда они приходили и приносили свои приношения, здесь они молились и пели мантры, сюда шли они с горем и радостью, молодые и старые, здесь, вдали от богов их родины, они находили утешение.
Однажды маленький буддийский священник шел по улице и увидел, как ребенок играет в грязи с кусочком алебастра или мрамора.
Он остановился, и из грязи на него взглянуло грустное возвышенное лицо, раскрашенное какой-то дешевой, но стойкой краской. Буддийский священник долго разглядывал его, а когда ребенок убежал, наклонился и отчистил этот образ от земли. Что-то шевельнулось в его душе, ведь взгляд этого лица преследовал, притягивал его неодолимо. Буддист недолго вглядывался в него. Это была голова человека с длинными каштановыми волосами, которые сейчас были запачканы грязью. На голове оставался терновый венок с шипами, и тонкие струйки крови сочились вниз по искаженному мукой лицу, придавая тому странный, возвышенный взгляд, и он поразил священника прямо в сердце. Держа разбитую голову в ладонях, служитель другого бога, пройдя вниз по улице, остановился у двери дома, где проживала госпожа О'Флаерти, мягкосердечная старая ирландка, которая каждое утро неизменно улыбалась ему при встрече. Госпожа О'Флаерти часто говорила своему супругу, коверкая английские слова:
— Вера и молитвенность этого маленького язышника — одни из самых приятных человеков, кого я как-то встречала. Как меня огорчает, как жаль, что он — служака не нашего Бога, я хотела бы видеть, что он идет на небеса.
Госпожа О'Флаерти ждала на ступенях мелкого торговца, когда к ней подошел маленький буддист. Он вежливо снял шляпу, протянул образок и спросил у ирландки с доверчивой улыбкой, кто это и что это было. Госпожа О'Флаерти глянула и перекрестилась с почтением.
— Клянусь честью, добрый сэр, это — Сын самой Благодатной Девы.
— Так это Тот, кого Вы зовете Иисусом? — спросил буддист.
— Уж будьте уверены!
— Красивое лицо, — ответил священник, глядя в экстазе на образок. — Он был великий человек. В моем далеком краю мы слышали о нем. Говорят, он знал нашего Будду, и все еще он ходит с ним по горам, взявшись за руки.
— Клянусь, я и не знаю об этом ничего! Но не думаю, что он слоняется с каким-то язышником, — ответила госпожа О'Флаерти, опираясь на ручку метлы и вытирая лицо краем своего клетчатого передника. — Верно, если станет ишшо жарше, я подымусь сызнова на крышу, как делала в июле.
— Вы расскажете мне о вашем Учителе? — спросил буддийский священник, все еще держа образок в руке. — Я хотел бы узнать о нем побольше. Моя душа говорит, что он тоже был могущественным Буддой.
— Уж будьте… Садитесь-ка прямо на лестницу, и я расскажу вам о нем, пока не пришел человек с моей картошкой, а то потом вернется Микки со свалки, и мне надо кормить его обедом.
Старая заботливая госпожа О'Флаерти бросила якорь на верхней ступеньке, а маленький буддист сел ступенькой ниже, все так же глядя на разбитый образок. Потом госпожа О'Флаерти поведала свою версию жизни Учителя.
Картофель все не прибывал, и они проговорили часа два. Великий свет появился в глазах буддийского священника, что-то коснулось и госпожи О' Флаерти, детский покой и простота индийца тронули ее душу. Наконец ей пора было идти, а маленький буддист прижал разбитую голову к сердцу и мирно спустился по улице в вечерних сумерках. Вскоре он скрылся за дверцей в стене дома, куда приходили молиться его соплеменники.

Однажды ночью в декабре я проходил мимо маленького буддийского храма и на миг остановился в изумлении. Дверь висела на одной петле, ее панели были разрублены топором, окна разбиты, и сломанные рамы мрачно качались в воздухе. В тот день шел небольшой снежок, тротуары были скользкие, и спешившие прохожие не останавливались взглянуть на окна. Внутри все казалось темным, и я задался вопросом, что случилось с маленьким буддистским храмом. Когда я стоял в нерешительности — идти ли дальше или отодвинуть сломанную дверь и зайти, тишину вдруг нарушило сдавленное рыдание. Это был только одинокий душераздирающий плач, такой низкий, что едва был слышен, но он бил по самым глубочайшим чувствам. Я быстро отодвинул сломанную дверь и вошел в маленький храм. Все внутри было в беспорядке, драпировки, повешенные с такой любовью, сорваны, маленький хрупкий алтарь с цветами лотоса разбит, святилище опрокинуто, и на полу перед ним лежало сломанное тело Будды, разрубленное ударом топора. Горела лишь одна одинокая свечка, бросая слабые лучи на сцену погрома. На полу, в шаге от порушенного святилища и осколков позолоченной статуи, лежал буддийский священник. Из раны на лбу кровь капала на разбитую статую.

— Что случилось? — воскликнул я. — Как это произошло?
И опустившись на колени, я поднял обмякшее тело священника. Он взглянул на меня, и слезы хлынули заново. В западном мире люди не плачут, но на Востоке — все иначе. Я знал, что это были не слезы боли, но рыдала сама душа.
— Скажите мне, что случилось, — спросил я с сочувствием. И урывками я узнал историю, которая часто рассказывается в западном мире, хотя и не всегда теми же словами.
— О, как трудно было мне нести в вашу прекрасную землю свет нашего бога! Он — бог любви и света… если бы вы могли лучше узнать о моем боге, вы не убивали бы ваших братьев… будь у вас любовь к моему богу, это разрушение святилища было бы невозможно. Я — чужеземец на чужбине — прибыл из далекой Индии, выполняя волю своего наставника, пославшего меня служить моему народу здесь — здесь, в этой земле, где люди думают только о себе. В мое маленькое святилище привык я приходить ночью и всегда находил любовь и свет в глазах моего Будды. В тишине слышал я его мягкий голос, который шептал мне о стойкости в моих трудах. Я никогда никому не причинял вреда. И ведь я никогда не стремился увести ваших людей от их богов — я только прибыл поддержать своего. Далеко за морем мне сказали, что это — свободная земля, где люди могут верить, во что захотят, и молиться любому Богу, в какого верят. Я прибыл — и пять лет я трудился ради моего народа. Я пытался служить ему с любовью и терпением.
Вчера вечером, когда все стихло, я пришел и, как обычно, встал на колени перед моим Буддой. Я сидел здесь и грезил о днях, когда мой бог ходил на земле, и о времени, когда Его благословение легло на меня, как вдруг резкий голос прервал мою медитацию. «Открывай дверь!» — сказал он. Я поднялся и открыл дверь: несколько белых людей стояли за ней. Один сказал мне: «Выходи, грязный язычник!» Другой сказал: «Мы не потерпим больше поклонников дьявола в нашем районе!» Третий сказал: «К черту тех, кто поклоняется дереву и камню!» И они вошли в мой красивый храм и разбили мебель, сорвали драпировки, а один из них взял большой топор и нанес удар моему бедному Будде, моему Будде, которого я принес с собой из далеких снежных пещер Ганга! Мой Будда был сделан в те времена, когда сам великий бог ходил по земле, и более двух тысяч лет он вдохновлял и вел мой народ. Я не выдержал этого! Я бросился между моим Буддой и топором — а потом все почернело. Сколько я пролежал здесь, я не знаю, но, должно быть, много часов. Когда я пришел в себя, вот что я увидел. Этому ли ваш бог учил вас? Разве тот, кому, вы молитесь, должен убивать веру других людей? Это почти сделано со мной — я не могу бороться с вашим миром. Я уже вижу мой дом, вижу в этих разрушенных стенах снежные пики моих гор. Много лет я служил моему богу верой и правдой… и теперь иду к нему — я вхожу в нирвану, в дом Будды. Но прежде чем уйти, я буду молиться Ему о погубителях его святилища, я буду молиться моему богу о его любви и его сострадании.
Убитый горем маленький священник приподнялся и положил руки на разбитое изображение своего Будды. Он перевернул статую и нашел позади тайничок, который часто встречается в восточных богах для хранения драгоценных амулетов или текстов мантр.
Сильный удар топора рассек тело бога надвое. И когда буддист поднял его, из сломанного отверстия упали два куска фаянса. Подняв их, я увидел, что, соединенные вместе, они создают лик Иисуса.
— Как они попали сюда? — спросил я.
Буддист ответил мягко:
— Много месяцев назад я нашел это лицо на улице, дети играли с ним в грязи. Его грустный взгляд тронул меня, я принес его в наш храм и положил в сердце моего Будды, чтобы сердце моего бога порадовало бы вашего бога, — он взглянул на куски. — Смотри! — прошептал он. — Удар, который разбил сердце моего Будды, уничтожил и лицо вашего бога — разве это не так, мой друг? Разве ваш бог не радовался вместе с моим богом? Разве он не печален, как и мой бог? — Буддист поднял разбитые куски алебастра. — Посмотри! Они разбили его лицо. Ударив моего бога, они сломали и своего, а я любил его лицо, оно было такое грустное. Но оно не может быть печальнее, чем его сердце сегодня. Я вижу лицо передо мной. Это… — и маленький буддист поднял свои ладони. — О Учитель в терновом венце, я вижу тебя. Ты идешь ко мне. Бог другого народа, я любил тебя, но убившие меня убили и тебя. Смотри! Я вижу гору в небе. Ом мани падме хум! Будда, я иду!
Тело обмякло, и трагедия была закончена. Разбитый бог и два маленьких кусочка алебастра лежали на полу.
 
 
 * * *
 
  Притча о Даниэле
 
 
 
Даниэль родился и вырос в обыкновенной семье, однако уже с самого раннего возраста он отличался от других детей. Это был ребёнок с большими излучающими свет глазами, в которых отражались необыкновенные мир и гармония, и которые, как знают сведущие люди, свидетельствует о наличии души, хранящей в себе опыт многих прошлых жизней. Даниэль обладал, как говорят, много пережившей душой. Несмотря на свой юный возраст, он хранил в себе отзвук сотен земных жизней.
На пороге юности Даниэль отличался от сверстников жаждой Познания, желанием понять своё окружение и законы, по которым Природа жила вокруг него. Он горел желанием познать тайны того, кого называют Создателем Мироздания, Богом, и хотел найти ответ на вечные вопросы, которые человек задаёт себе: «Кто я? Откуда я пришёл сюда? Куда я уйду?»
Воспитанный в христианской Традиции, он стремился проникнуть в эти тайны через слово Христа, этого великого Учителя, который простыми словами, понятными для простых людей указал путь в царство Отца своего. И конечно, Даниэль получил два дара, которые христиане считают наилучшими для обретения Царства Небесного: благодать и неколебимую веру. Некоторые притчи Христа будили в его сердце желание совершенства, которое должно было приблизить его к Отцу Небесному, о чём написано в Евангелиях. Соблюдая христианские ритуалы и исследуя сокрытые истины Евангелий, он достиг высокого уровня развития своей личности.
Однако это Знание не утолило, а только приглушило его духовную жажду. Ему чего-то не хватало, и он чувствовал потребность искать дальше. Он решил начать то, что стало его долгим внутренним паломничеством. Нет ничего случайного, и он встретил молодых индусов, которые оказались в его стране в деловой поездке. Узнав от них, что Индия — колыбель высокой духовности, он решил поехать в месте с ними, чтобы найти учителя, который помог бы ему в его духовном поиске.
В Индии он погрузился в изучение священных книг: это были Веды и Упанишады — великое мистическое наследие, оставленное человечеству богами Бхагават Гиты, он изучал и древние сказания Пуран. Так, познавая мистерии Брахмы, тройственность Рамы, Вишну и Шивы и внимая советам Кришны Арджуне, он смог приблизиться к тому Центру, который искал. Он впервые услышал о законе кармы, и ему указали, как освободиться от самсары — круговорота рождений, жизни и смерти. Но его сердце оставалось неудовлетворённым этим новым Знанием, он по-прежнему чувствовал большую внутреннюю пустоту.
Поскольку он был в Индии, то решил отправиться в Тибет. Ему сказали, что буддизм, исповедуемый в Тибете, может быть той дорогой, которую он ищет для того, чтобы открыть самого себя и обрести мир в сердце. Ему посчастливилось встретить Учителя, духовного проводника, от которого он узнал Четыре Истины:
1. Жизнь от рождения до смерти — только страдание.
2. Причина страдания находится в жажде обладания и привязанности.
3. Отстранённость — единственный путь, чтобы избежать страдания.
4. И только, обретя эту отстранённость, мы можем достигнуть Пробуждения, то есть внутреннего Просветления.
Приняв эти истины, Даниэль подчинил своё тело самой строгой дисциплине йоги, а душу долгим медитациям. Усердствуя в этом, однажды он почувствовал, как в нём возник луч, ведущий к нирване, к исчезновению его внешней личности и погружению в реку всего вселенского бытия.
Однако и тогда его душа оставалась неудовлетворённой. Он чувствовал в себе пустоту, и опять отправился на поиски новых путей, в Персию, где в Средние века процветал высокий мистицизм. Благодаря продвижению арабов в Испанию и тамплиеров — до земель сарацинов, этот мистицизм оказал затем большое влияние на западную культуру. Даниэль отправился на поиски Традиции суфиев. Ему было нелегко найти наставника, способного открыть врата к новой тропе, ведущей к Просветлению. Но не зря говорится, что когда ученик готов, появляется учитель. В Медине, среди толпы, он встретил старого человека с длинной бородой, который сразу понял глубину его стремлений.
И от него Даниэль узнал один из основных божественных законов, когда столкнулся с тайнами Единого и Множественности, открытыми в Коране и в словах мудрости, сказанных Аль Газали и Ибн Араби. Со своим учителем Даниэль познал Пять столпов или Пять путей, ведущих человека к Познанию Бога. Он узнал, что напрасно искать Бога в мире материальном, потому что Он скрывает своё лицо под тысячью покрывал, которые открываются по одному — и невозможно открыть их все за одну жизнь. И тот, кто считает, что сделал это, — хуже невежды. Жить — означает более искать, чем находить. Только ложные Боги открываются легко, дабы временно удовлетворить неразумного искателя.
С этим учителем он познал тайны Каббалы — он познал, как энергия Света, проявляясь в Кетере (верхней сефире каббалистического древа) и уменьшая частоту вибрации, постепенно спускается по древу до сефиры Малхут, в которой находимся мы и весь проявленный мир. По мере снижения меняется только уровень вибрации, но сущность остаётся прежней. Человеку обычно нравится пребывать в мире Малхут — мире безграничных эгоистических желаний. Иногда, бессознательно он поднимается к следующему уровню, который называется Йесод. Но те, кто жаждет Знания и внутреннего роста, должны осознанно подниматься к высшим сефиротам и достигнуть Тиферета, сферы красоты, жертвенности и преображения.
Посвятив несколько лет глубокому изучению Каббалы, Талмуда и Торы, Даниэль чувствовал в своём сердце прежнее волнение, неудовлетворённость и пустоту. Чего же ему не хватало? Он прошёл по многим путям, усвоил Знание, накопленное великими религиями, которые люди исповедовали многие века: Почему же ему не удавалось обрести тот покой и ту гармонию, которых он так усердно искал? С тяжёлым сердцем и без радости шёл он по пустынной дороге. После нескольких часов пути он увидел вдали дома какой-то деревни. Усталый, сел он отдохнуть на краю дороги. Потом он увидел женщин, которые несли сосуды с водой. Они разговаривали, смеялись и казались полными жизни. Он не знал, были ли они совершенно счастливы, но, по крайней мере, они не были печальными.
Чуть позже пробежали занятые своей игрой дети. И снова он почувствовал, что они никогда не знали той внутренней пустоты, столь знакомой ему. Затем верхом на мулах проехали крестьяне — они тоже были веселы, не в пример ему самому.
Снова он спросил себя: «Как получается, что они, по-видимому, обрели счастье, которое я никак не могу найти? Моё сердце не радуется знанию тайн Троицы, циклов жизни и законов дхармы. Мне были открыты Единство и Множественность, и я знаю секреты древа каббалы. Я испытал все виды аскетизма. Я проводил часы, дабы обогатить своё сердце в медитации. Чего же мне не достаёт?»
Тогда он не знал, что, благодаря усилиям, сделанным им в этой жизни, и обретениям предыдущих инкарнаций, ученик теперь был готов к тому, чтобы услышать слова Учителя.
Одинокий путник шёл по дороге. Внешность его не была особенной. Он шёл спокойно, как человек, который не торопится, у которого есть время остановиться, чтобы восхититься цветком, облаком в небе или щебетом птицы. На нём была простая, но добротная без претензий одежда. Время от времени он насвистывал, но, главное, он — улыбался! Не зная почему, едва Даниэль увидел его на повороте дороги, как почувствовал в себе некое изменение. Как будто животворный ветер пронёсся над его душой. Путник поравнялся с Даниэлем и с почтением приветствовал его:
«Здравствуйте, чужеземец. Я никогда не видел вас здесь прежде. Вы здесь, вероятно, недавно?»
Это были просто вежливые слова, но что-то в его лице, его взгляде неизбежно притягивало внимание Даниэля; это было как появление солнца после бури. Тотчас же и без видимой причины он захотел заговорить с путником. Даниэль:
— Я не знаю, почему я оказался здесь. Я мог быть сейчас и в другом месте. Я хочу утолить желание, имени которого я не знаю. Я чувствую в глубине себя пропасть; я знаю, что в мире есть то, что может утолить это желание, но мне неизвестно даже, где я должен искать.
Уверенно, как человек, понимающий секреты жизни и управляющий своей судьбой, путник сказал:
— Расскажите, пожалуйста, о себе. Скажите, чем вы заполнили свою жизнь и считаете ли себя достойным награды, предназначенной для тех, кто не растратил бесполезно драгоценный дар жизни.
Даниэль: — Я усердно изучал тайну Троицы, надеясь через слово проявленного Христа приблизиться к Отцу Небесному. Я узнал о круговороте жизней и законе дхармы. Мне открылись Единство и Множественность, и я знаю тайны Каббалы. Я умерщвлял свою плоть и посвящал долгие часы медитациям, чтобы открыть самого себя. Что же я делал не так?
Путник: — По вашим словам видно, что вы высоко поднялись, развивая важную часть своей личности. Вы посвятили жизнь поискам Бога и своему духовному развитию. Поэтому вы достигли Знания большего, чем обычно люди получают за одну жизнь. Но Знание — это ещё не Мудрость. Мудрость обретается, когда все составляющие личности помогают этому. Хотя вы следовали самым возвышенным идеалам, до сих пор вы жили для себя, и вы забыли, что совершенство достигается тогда, когда человек развивает свои достоинства, общаясь с другими людьми — в высшей школе жизни.
Посмотрите на реку, текущую среди этого луга. Вы видите её русло. Оно устлано гладкими камнями, обработанными течением времени. Вначале эти камни были неправильной формы. Потребовались тысячелетия, чтобы они стали округлыми и отполированными. Это не случилось без труда — под воздействием воды и других элементов они ударялись друг о друга. Люди подобны этим камням: мы можем стать совершенными, только сталкиваясь с другими людьми, позволяя течению событий и ветрам опыта обрабатывать нас. Наши острые углы — это наши недостатки. И эти недостатки делают людей несчастными и отдаляют от рая, которым должна быть Земля.
Даниэль ответил: — Но я никогда никому не причинял зла. Конечно, занятый своими поисками высоких истин, я не занимался теми, кого встречал на своём пути, но я их ничем не обидел.
Путник продолжил: — Зло имеет много личин, чтобы обмануть тех, кто считает, что освободился от него. Если вы хотите и если вы готовы быть искренним с собой, я могу вам помочь. Мы вместе рассмотрим то, что мешает вам достигнуть совершенства, которое является частью вашей натуры, но ещё остаётся сокрытым.
— Я с радостью соглашаюсь, — ответил Даниэль.
- Тогда, начнём с Гнева, — продолжил путник.
Даниэль: — Но я спокоен и миролюбив. Я редко в своей жизни противостоял другим, я ни разу никого не оскорбил и не ударил. Как можно сказать, что я поддаюсь гневу?
Путник: — Гнев, о котором вы говорите — это гнев мало продвинутых личностей, у которых, как у камней ещё много острых углов. Однако существуют разновидности гнева, менее видимые, сокрытые, которые гнездятся в глубине сердца. Их открытое проявление называется перфекционизмом и состоит в том, что человек удовлетворяется только тем, что он делает сам, и отвергает действия и мнения других. Эта форма гнева встречается у пуритан и педантов — тех, кто считает себя выше себе подобных и полагает себя единственным обладателем истины. Такие люди не выходят из себя, не стремятся к борьбе, но они и не принимают образа жизни других людей, которых им всегда хочется исправить.
Скажите, Даниэль, разве вы никогда не хотели изменить тех, кто находится рядом с вами, не заявляли во всеуслышание, что они должны изменить свою жизнь и жить так, как вы, то есть более духовно?
Даниэль: — Конечно, говорил. Цель людей, живущих на Земле — познать Бога. Как можно это сделать, если они проводят свою жизнь, удовлетворяя свою животную природу и постоянно ища удовольствий?
На это путник ответил: — Люди не все одинаково развиты духовно. И они не могут достигнуть своего собственного совершенства по одним и тем же установленным планам. Настоящий мистик, человек развитый, — тот, кто принимает эти истины.
Даниэль: - Учитель, я понимаю, чему вы хотите меня научить, и вижу своё заблуждение. Но как мне вести себя по отношению к ближнему? Разве не должен я делиться с ним пережитым мною, своим опытом, чтобы он принадлежал и ему тоже и помог ему идти по Тропе ещё дальше?
Путник: — Сердце человека мудрого терпеливо к своим братьям. Он никогда не позволяет себе их судить и еще менее — изменять их. Он знает, что дорог много, и каждый должен следовать своей, потому что все они неизбежно ведут к Богу. И из-за этого знания его слова всегда справедливы и уместны. Он никогда не произносит их для того, чтобы повлиять на своего ближнего, но только для того, чтобы подтвердить свою бесконечную любовь к нему.
А теперь, когда вы поняли, что такое гнев, поговорим об алчности.
Даниэль воскликнул: — Учитель, я никогда ничем не владел! Моё имущество — это мои башмаки, которые позволяют мне путешествовать, моя чашка и моя фляжка для воды. Я уверен, что никто не скажет, что я алчный.
Но путник, овладевший всеми сторонами своего существа, ответил: — Вы снова заблуждаетесь. Алчный не только тот, кто стремится обладать землями и богатствами, но и тот, кто стремится к знанию и славе. Находясь в плену амбиций, в поисках славы и знания, он не хочет быть ни с чем связанным. Когда мы умрём, мы не сможем унести с собой ни наши материальные блага, ни нашу славу, ни наше знание — но наши поступки, продиктованные любовью, останутся с нами. Поэтому найти Бога можно только через знание самого завершённого из его творений — человека. В нём отражаются все чудеса мира, потому что его душа, вечная и совершенная — это верное отображение Вселенской Души. Если вы действительно хотите познать Бога, различите Его в вашем ближнем, полюбите Его в себе подобных; трудитесь рядом с ними и будьте великодушны! К этому можно прийти только через Любовь — настоящую любовь, которая состоит в участии. Самый высокий акт любви — это самоотдача.
Даниэль думал об истинности этих слов и продолжал слушать.
— А хотите теперь послушать, как на вас могла подействовать зависть? — спросил путник.
— Зависть? — удивился Даниэль. Я никогда не желал чужого имущества. Моя жизнь свободна от материального обладания.
Путник: — Дорогой Даниэль, я уже говорил, что у продвинутого ученика, отрицательные стороны личности проявляются в формах, иных, чем у начинающего искателя. Зависть, о которой я говорю, выражается чувством пустоты, желанием того, чего нам не достаёт. Не это ли чувство владело вами, когда мы встретились?
— Да, — ответил Даниэль. Что я чувствую, так это тоску того, кто посвятил всю жизнь поискам Бога и Истины, того, кто, зная о благородстве своих трудов, еще не утолил свою жажду и печально смотрит на пропасть в своём сердце. А теперь я соглашусь с тем, что я какое-то время завидовал женщинам, чей смех смешивался со звуком их шагов, и этим радостным детям, беззаботно шедшим по дороге.
Путник продолжил: — Одна из многочисленных граней зависти — это чувство ущемлённости. От него страдают те, кто занятые собой, отказываются от жизни, как от неразделённой любви. В глубине своей души они чувствуют себя выше тех, кто просто живёт. Они думают, что эти люди счастливы только потому, что они простоваты. А ведь Бог создал людей для счастья. Своими негативными мыслями мы сами создаём препятствия для нашего естественного Счастья. Единственный путь преодолеть эту неудовлетворённость — это погрузиться в реку жизни, смеяться с теми, кто смеётся, плакать с теми, кто плачет, и любить тех, кто живёт вокруг нас.
А теперь, после зависти, рассмотрим сладострастие.
Даниэль воскликнул: — Но я никогда не уступал плотским удовольствиям! У меня даже никогда не было таких мыслей!
Путник ответил: — Вы опять заблуждаетесь, обращая внимание только на одну сторону вещи. Сладострастие — это также страсть к крайности, поиск интенсивности во всех ощущениях. Скажите, вы никогда не испытывали такой горячности в своих поисках Истины и Знания? Такой сластолюбец, прежде всего, любит пить жизнь большими глотками. Опасности не страшат его, и часто он бывает очень храбрым. Но, вместе с тем, он не может быть ответственным и разрабатывать планы на будущее.
Даниэль, друг мой, загляните себе в сердце и откройте его секреты, прежде чем подумать о пороке жадности.
Даниэль, стремясь быть искренним с собой, сделал то, о чём его попросил путник и понял истинность его слов.
Путник продолжил: — Жадность — это больше, чем удовольствие от неумеренной еды. В той или иной форме подверженные ей — это часто интеллектуальные люди, способные убеждать и манипулировать словами. Они любят всё далёкое, необычное, яркие события и любят удивлять. Они часто интересуются магией и эзотерикой. Но они живут в своих иллюзиях, которые часто смешивают с реальностью. Они видят повсюду проявления сверхъестественного, единственными свидетелями которых являются они сами. Им кажется, что ввиду своих многочисленных заслуг они обладают способностями, неизвестными простым смертным. Они не колеблясь, рассказывают о своих мистических опытах, потому что чувствуют в этот момент своё превосходство над другими. Но, в сущности, это просто невежды, не знающие Закона, потому что они не знают, что Космический Разум открывается только в молчании и только тем, кто признаёт единство всех людей. Этот вид жадности является одним из самых трудных испытаний для настоящих мистиков.
Даниэль, подумайте, исполнясь смирения и почтения, и посмотрите, не скрывает ли ваше сердце подобных чувств.
К этому моменту Даниэль уже привык смотреть на свою жизнь в новом для него свете и задумался над этими словами, смиренно изучая свои слабости.
Немного времени спустя человек продолжил:
— Для христианина и адептов других путей худшим из недостатков, которые человек имеет склонность развивать, является гордыня. Как символ этого — Люцифер, которого гордыня привела в глубины Преисподней. Данте в «Божественной Комедии» помещает гордецов в самой нижней части Чистилища. Поэтому им придётся приложить самые великие труды, чтобы подняться на Небеса. Человек, подверженный гордыне, тщеславен, вызывающ и претенциозен. Влюблённый в самого себя, он не способен признать свои собственные недостатки, и это побуждает его презирать себе подобных. Он может преобразить свой вызов в щедрость и даже испытывать удовольствие, отдавая другим. Однако он делает это не из любви, но потому что не может поддерживать искренних отношений. И он испытывает постоянную потребность в признании своего окружения.
На этот раз Даниэль не стал ждать приглашения, чтобы молча подумать о себе.
Путник: — Мы закончим Ленью. Ленивый человек сопротивляется изменению. Он не понимает, что один из основных законов мироздания — это закон движения. Такой человек является конформистом, он удовлетворён тем, что имеет и тем кем он является. Он не способен принимать решений и предпринимать нечто новое. Однако человек не может развиваться и достигнуть однажды конечного Совершенства, не находясь в постоянном движении. Когда ему кажется, что он достиг вершины горы, с неё он видит новые вершины, ещё более высокие. Если он хочет идти вперёд, он должен начинать новый подъём, как если бы это был первый, снова готовясь к трудностям и тяготам. Но опыт, полученный во время прошлых подъёмов, на менее высоких горах, будет с ним на этом пути лучшим из проводников. И чем лучше ученик подготовлен, тем выше будет следующая вершина.
После этих слов Даниэль задумался на некоторое время и потом воскликнул:
— Я слушаю ваши слова и понимаю их мудрость. Скажите, путник, кто вы? И где вы обрели это высокое знание, превосходящее знание других людей?
Путник ответил: — Я учусь в древней школе мудрости, которая со времён Древнего Египта постепенно вбирала в своё учение все знания человека. Это школа Розы и Креста, и хотя она открыта для всех, мало кто может переступить её порог, потому что для этого нужно быть правильно подготовленным. И из переступивших её порог остаются только те, у кого сердце исполнено решимости и кто готов прилагать усилия, чтобы становиться лучше самому и бороться против невежества. Эта школа учит тому, что я вам объяснил. В своей жизни человек имеет миссию — стремиться познать Бога. Но те, кто думает, что может сделать это сам, отдалившись от мира, ошибается. Тропа к сердцу Бога неизбежно ведёт через сердце человека. Даже если кажется, что путей много, единственным путём к Богу является путь ЛЮБВИ.
Даниэль, вы человек мудрый. Вы обрели глубокое понимание вещей и многому научились, и ваша цель близка. Но прежде чем достигнуть Совершенства, которое соединит вас с Богом, вы должны вернуться в мир, познать его и прожить в нём с людьми, из которых он состоит. Торопитесь, и не теряйте ни минуты.
Чтобы сделать это, Даниэль направился в ближайший город, желая найти того, кто оплакивает утрату близкого человека. Ищущий да обрящет. Судьба привела его к женщине, которая в слезах и страданиях оплакивала смерть своего мужа. Внезапно при виде этого горя Даниэль почувствовал, что сердце его наполнилось огромной любовью, бесконечным состраданием, и он сказал:
— Зачем вы плачете? Разве вы не знаете, что всё, что рождается, рано или поздно умирает, и что ваш муж пребывает теперь в том месте, где свет и покой?
Женщина ответила: — Я не знаю, кто вы, и откуда вы пришли; но как мне не рыдать, если тот, кто был половиной моей жизни, ушёл, оставив меня разделённой на две части. Я знаю, что не о нём я плачу, а о себе, потому что теперь я должна встретиться с одним из самых страшных призраков жизни — с одиночеством.
Даниэль сказал ей: — Вы никогда не будете одиноки: ваш муж, оттуда, где он находится сейчас, будет всегда помогать вам. Кроме того, на Земле есть много людей, любящих вас, и которым нужна ваша любовь. Я едва знаю вас, но я останусь рядом с вами до тех пор, пока буду вам нужен. Вместе мы будем говорить о вашей жизни с мужем — пока вы не сможете говорить о прошлом со спокойствием и о будущем — с надеждой.
Верный своему обещанию Даниэль остался с этой женщиной, пока время не излечило её отчаяние. Когда он почувствовал, что настала пора уходить, он простился с ней, убеждённый, что отныне его жизнь обрела смысл, потому что она позволила кому-то преодолеть страдание. И сам он пережил опыт ЛЮБВИ.
Желая лучше познать, что такое болезнь, он направил свои стопы к одной из больниц города, где нашёл Марию, девочку девяти лет. Несмотря на свой ранний возраст, она страдала от болезни, которая считалась неизлечимой.
К его большому удивлению, он не смог ничего дать, или дал очень мало, этой девочке. Но она сама научила его многому своим принятием судьбы, своей радостью, несмотря на болезнь, от которой страдала. Она дала ему урок значения жизни, борьбы за неё, отказа от признания поражения, каковы бы ни были трудности. Своей волей к жизни, несмотря на нависшую над ней угрозу — точнее именно по этой причине — и потому что за свою короткую жизнь она развила в себе сопротивляемость боли, она научила его ценить один из самых дорогих даров Бога: способность ценить жизнь и бороться за её сохранение. В течение этого краткого опыта, полученного рядом с Марией, Даниэль пережил другую форму любви.
Затем он захотел пережить бедность и стал искать общества самых обездоленных, тех, у кого нет даже крыши над головой, под которой можно было бы укрыться долгими зимними ночами. В большом городе богатой страны, где многие купаются в роскоши, не находя при этом счастья, он встретился с несколькими людьми, которые вследствие разных причин и обстоятельств оказались на дне общества и стали презираемыми всеми бездомными.
Это была возможность для взаимного обмена. Он научился у некоторых из них их способности смеяться, мыслить и создавать свою жизненную философию, которая часто была более глубокой, чем та, которую преподают в школе. Но он также научился делиться с другими, не только отдавая нечто материальное, но и беседуя с ними, интересуясь их проблемами и их нуждами. Он давал им нечто, что ничего не стоит, что доступно каждому, но на что люди обычно весьма скупы — своё время. Рядом с этими людьми он понял, что можно жить, обходясь очень малым, но что каждый человек, неважно какого положения и уровня в обществе, нуждается в любви и понимании, и что любовь является нашей главной пищей.
После этого нового ученичества он уже знал, что такое одиночество, болезнь и бедность. Но он подумал, что его опыт будет неполным, если он не встретится с обычными людьми, которые ежедневно зарабатывают хлеб свой насущный. Он снял комнату в одной семье и узнал, что такое привязанность и холодность внутри семьи. Он узнал, что все люди без исключения сталкиваются с разными проблемами, большинство которых исходит из нашего сердца. Печаль, от которой мы страдаем, происходит оттого, что мы неверно смотрим на жизнь — от нашего эгоизма, наших страхов, нашего неумения принимать некоторые вещи как должные. Большая часть наших несчастий является просто следствием нашей неспособности поддерживать нормальные отношения с другими людьми, когда человек становится волком своему ближнему. И он понял ещё раз, что единственным лекарством от этой болезни является ЛЮБОВЬ.
Теперь ему оставалось узнать людей власти, людей богатых и учёных. Он стал работать садовником в одной богатой семье, в которой все материальные желания тотчас удовлетворялись. Им достаточно было пожелать чего-либо, чтобы сразу получить это. Однако они не были от этого более счастливы, потому что в их жизни не хватало чего-то очень важного — мечты. И, глядя на них, он понял, что идеальное социальное положение должно находиться в золотой середине: обладании необходимым для честной жизни. Он понял также, что только тогда, когда мы не стяжаем материальных благ, мы достойны их получить. Действительно, мы заслуживаем их только тогда, когда не держим их при себе, а когда делим их с менее обеспеченными, и не в качестве милостыни или ложной благотворительности, а из ЛЮБВИ, из чувства справедливости, потому что никто не должен присваивать богатств Земли.
Теперь Даниэль понимал слова Учителя Джами: «Если твоя нога никогда не ступала по тропе любви, — иди, пройди по ней, а потом приходи ко мне». Даниэль мог теперь уходить. Он сделал шаг, которого не хватало для его эволюции. Он прожил рядом с себе подобными и многому научился от них. Но главное — он узнал силу ЛЮБВИ, любви, которая заставляет вращаться миры и силой которой Бог поддерживает мироздание. Теперь его сердце не было пусто, потому что оно билось в одном ритме со всеми людьми. Он, в конце концов, понял, что не отличается от тех, кого он узнал, что он был их неотъемлемой частью, плотью от их плоти. В сущности, его личное совершенство было не столь важно, так как конечная цель Человечества — абсолютное Совершенство — станет реальностью только тогда, когда все люди поймут законы ЛЮБВИ.
Его душа и сердце наполнились этой великой мудростью, и он вспомнил слова Учителя Шантидева:
«Да буду я для больных лекарством, врачом, сиделкой, пока болезнь не пройдёт! Да смогу я успокоить ливнем из пищи и воды пытку голода и жажды, а во время великого голода сам стану пищей и водою!»
В это мгновение он почувствовал восторг. Алхимическая свадьба произошла в нём; его внутреннее Я примирилось с его внешним Я.
Зная, что ему больше нечему научиться, он почувствовал себя готовым к Великому Этапу, чтобы соединиться с другим уровнем сознания, откуда он мог бы помогать человечеству как Свершённый Учитель, как непосредственное орудие Бога.
 
 
 * * *
 
  Кувшин великого бога Шивы
 
 
  Святейший Шри Брахма-Рагаван Гупта сидел под зонтиком из ротанга на нижних ступенях речной пристани Маникарника. Река Ганг, мутная от пепла мертвых, текла у его ног, и дым от горящих погребальных костров окутывал его. Великий святой прожил много лет. Его длинные неопрятные волосы закрывали плечи, а спутанная белая борода спускалась на грудь. На лбу была сложная кастовая метка, что добавляло странности его виду. Святой носил простую желтую одежду, с его шеи свисали ожерелья и четки из деревянных изношенных бусинок, отполированных непрерывным перебиранием. Ноги были скрещены по-восточному, и на колене покоилась книга на каком-то непонятном языке, написанная на специально обработанных пальмовых листьях. Он медленно переворачивал страницы, бормоча мантры.
На земле слева от старого отшельника лежало на виду все его земное имущество — небольшой набор священных реликвий и немного скудной еды. А справа в тени большого зонта стоял лота — кувшин с водой. Он был очень странной формы и необычного вида, а размером превосходил обычные медные сосуды, которые носят с собой святые. Такие сосуды в комплекте с грубо сделанной ложкой — часть утвари любого бродячего нищего. Он заполняет их мутной водой священной реки, а потом, поднявшись по бесконечным лестницам, которые ведут к святыням, удаленным от берега Ганга, черпает ложкой освященную воду и окропляет ею огромные каменные лингамы, стоящие вдоль всего течения реки. Кувшин Рагавана Гупты был священной реликвией, только двое знали его историю и понимали его волшебную силу: сам великий святой и некто Хасан Али, мусульманин, туристический гид. Священный сосуд принадлежал великому богу Шиве, когда тот бродил по земле в образе странствующего монаха. Вернувшись на небеса, Шива подарил его одному из своих преданных учеников, а спустя поколения кувшин достался великому мудрецу, сидевшему под ротанговым зонтиком. Странный кубок в виде урны со сложной гравировкой обладал волшебным свойством поглощать все жидкости, с которыми соприкасался. В своих странствиях по пустыне великий Шива по привычке клал кувшин на песок, и тот немедленно наполнялся, вытягивая воду глубоко из-под земли. Если Шива ставил его около винных фляг, жидкость уходила из глиняных сосудов в волшебный кувшин. Кто бы ни владел им, хозяина кувшина никогда не мучила жажда.
По каменным плитам пристани прошла группа туристов, пестрая толпа, большинство из них впервые попали в эти места. Они слушали открыв рты, дивясь искусной лжи гида-обманщика. Этот смуглый мусульманин был одет в местные штаны белого цвета, серый норфолкский жакет и английскую рубашку. Красный галстук завершал чудаковатость его наряда. Это и был Хасан Али. Он прошел мимо зонтика, под которым сидел восточный Учитель со своим священным кувшином, и с завистью уставился на медитирующую фигуру. Хасан вовсе не интересовался святыми, он просто знал богатых путешественников, которые заплатили бы не одну тысячу рупий за медный кувшин. Святой индус поднял глаза и посмотрел с презрением на алчное лицо гида. Затем, повернувшись к ученику, что сидел неподалеку, скрестив ноги, Рагаван Гупта пробормотал:
— Мне не нравятся взгляды того неверного… он жаждет священной воды моего кувшина; и, кажется, он намерен украсть сосуд… но берегись, такие реликвии не для его грязных рук.
Недели через две Хасан Али нашел возможность украсть кувшин: святой брахман, сидевший долгие годы на ложе из гвоздей в соседнем храме, умер, и хоронить его собиралось множество людей.
Шестеро человек во главе процессии несли тело покойника, сидевшее на грубом троне, покрытом гирляндами полевых цветов. Туристы собрались понаблюдать за похоронами. Святых людей не сжигают на погребальном костре, и им разрешено плыть на грубых баржах вниз по течению реки к морю.
Единственный, кого словно и не захватило всеобщее волнение, был великий святой под зонтиком из ротанга. Вскоре он оказался один на ступенях пристани — даже его ученики присоединились к толпе, которая собиралась посмотреть обряд прощания с мертвым брахманом.
Вдруг Рагаван Гупта тревожно шевельнулся. В эфире он уловил какую-то шальную мысль. Наклонившись, он схватил большой кувшин и вылил его содержимое в Ганг у своих ног. Потом Святой перевернул его рядом с собой горлышком вниз, а крышку положил сбоку.
— Теперь он не удержит ничего, — пробормотал Рагаван Гупта и снова предался созерцанию.
Вскоре длинная коричневая рука протянулась из-за зонтика. Это подкрался Хасан Али. Тихим призраком скользнул он за спиной святого, спрятавшись за огромным наклоненным зонтом. Одним быстрым движением он схватил кувшин, другим поднял крышку, закрыл ею сосуд и, повернувшись, отполз на несколько ярдов. Тут один из учеников великого Рагавана Гупты увидел его с кувшином своего Учителя и побежал к гуру с криками:
— О святейший! Злодей-гид сейчас скроется в толпе с вашим кувшином.
Старый отшельник склонил голову.
— Я знал, что он сделает это. Его мысль я уловил в воздухе и поэтому опустошил сосуд; следуй за ним, и ты увидишь, что священный кувшин способен прекрасно себя защитить.
Бритоголовый юноша поклонился и исчез в той же толпе, где был Хасан Али. Гид, обнаружив преследование, засунул кувшин под рубашку и пустился во всю прыть по кривым улочкам вдоль базара. С улицы ювелиров он свернул в переулок ковроткачества. Он скрылся за святилищем Кали, где все еще не высохла кровь утренних жертвоприношений, и исчез где-то возле мечети Аурангзеба. Ученик легко следовал за ним, и это было почти чудом — он словно чувствовал убегающего вора и не отставал больше чем на несколько шагов.
Внезапно что-то случилось с Хасаном Али: ноги стали заплетаться, колени дрожали, ему необходимо было сесть и отдохнуть; никогда прежде этот жилистый парень не чувствовал себя таким уставшим. Все вокруг него потускнело и затуманилось, улицы закачались, а фигуры прохожих исказились. Земля словно ушла из-под ног, и Хасан Али споткнулся; тщетно он пытался сохранить равновесие, но камни поднялись могучими валунами, и беззвучно рухнул Хасан на дорогу прямо перед лавкой торговца кашмирскими шалями.
Ученик в белых одеждах приблизился и склонился над ним, Хасан Али смутно видел пристальный взгляд чьих-то глаз, и потом свет померк навсегда.
Ученик задрал его рубашку и взял кувшин со странной гравировкой по меди. Он был удивлен весом сосуда, но не стал поднимать крышку, а, почтительно неся кувшин перед собой, вернулся к великому святому. Тот по-прежнему сидел в мирном созерцании под своим зонтом.
— Учитель, все было, как вы предсказали! Я видел чудо — вор внезапно упал на улице! Его лицо побледнело и вытянулось, а глаза остекленели. Он умер, он прекратил дышать, прежде чем я вытащил кувшин из-под его рубашки.
Старый святой взял сосуд из рук ученика и отметил его возросшую тяжесть.
— Как я и думал, — пробормотал Рагаван Гупта. — Этот кувшин втягивает любую жидкость возле себя. По этой причине я и опустошил его, поняв, что низкий негодяй Хасан Али собирается совершить кражу. Он спрятал кувшин возле своего сердца. Смотри!
И, открыв медный сосуд, Святой вылил его содержимое в Ганг. Ученик, следивший за его движениями, внезапно вскрикнул от ужаса. Кувшин был наполнен кровью!
 
 
Серебристые души
 
 
   В тихой части Чайна-тауна города Сан-Франциско сидел на изумительном троне из драконов великий Квонг Ки, правитель Дома Минг. Раскосые морды драконов служили обрамлением его изможденной костистой фигуре, облаченной в эбеново-черные одежды. Длинные пальцы, украшенные золотыми перстнями, ласкали резные ручки кресла, а глаза были устремлены на инкрустированный тиковый стол перед ним. На столе стояла шкатулка из перламутра и слоновой кости, которую держали на спинах четыре мраморных слона.
Минг Квонг потянулся и поднял крышку ларца. Его взору открылись груды драгоценных камней: сияющий жемчуг, великолепные рубины, изумруды и алмазы сверкали в трепетном свете китайских фонариков. Пожилой китаец долго и пристально глядел на шкатулку и ее бесценное содержимое.
— Это — солидное сокровище, — пробормотал он себе под нос, — сокровище дома Минг.
Он открыл потайное отделение, и перед ним предстала заветная часть содержимого шкатулки. Здесь был только жемчуг, крупный и мелкий, круглый и продолговатый, выкуп за сотни королей.
Мандарин Минг любил жемчуг. Он всегда любил его. Он не раз наживал состояние и тратил его на жемчуг. Мандарин запустил руки в шкатулку и поднял пригоршню жемчужин, позволяя им сыпаться из длинных желтых пальцев сверкающим белым водопадиком.
— Серебристые души, — вздыхал он, — бесценный жемчуг из глубин неизвестных морей. Однажды Минг Квонг оставит вас навсегда; но так тому и быть.
Прошло несколько мгновений. Китаец полюбовался своими драгоценными камнями, а затем, вернув их в замечательный ящичек из слоновой кости и перламутра, он встал, взял шкатулку в руки и прошел через комнату к открытой скользящей панели.
Он положил шкатулку в нишу и закрыл хранилище так, чтобы сокровище дома Минг охранял пылающий дракон, мастерски нарисованный на стене.
Потом Минг Квонг раздвинул занавес и скрылся во второй комнате, где он опустился на колени в молитве перед сном. Протекали часы. Качающиеся фонари вспыхнули и погасли, комната окуталась покровом темноты, лишь красные угольки в тлеющей курильнице смутно мерцали во мраке.
Около двух часов пополуночи у входной двери дома Минг Квонга раздался тихий царапающий звук, а затем сталь заскребла по стали.
Вскоре дверь открылась и вошел Шпилька-Джейк. В руке его была тонкая проволочка шляпной шпильки, которой он и ковырялся в замке. За искусное обращение с этим отменным инструментом (и женским оружием защиты) получил Джейк свое прозвище. Он тщательно оглядел комнату и осветил по кругу фонариком пышно украшенное китайское жилище.
— Интересно, где их старики-сторожа? — пробормотал он. — Линг Си говорил, что встретился с ними.
Луч фонарика поочередно выхватил каждый предмет мебели, но Шпилька-Джейк с редкой проницательностью его племени покачал головой:
— Здесь ничего, — он посмотрел вниз, направив луч фонарика на ковер восточной работы, лежавший на полу. — Может, под ним? — вздохнул он, тщательно обшарил каждый угол и заглянул под ковры. — И здесь ничего нет. Ладно, осмотрим стены. Линг Си говорил мне, что они — в этой комнате.
Ауч фонаря метался по комнате, мерцал на лепных украшениях, отсвечивал на шелках и атласе драпировок. Он переходил с места на место, пока не остановился на панели с нарисованным драконом.
— Не уверен… — пробормотал Джейк. — Но догадываюсь. — Чуть слышно он постучал по панели, и ответом ему был полый звук. — Ха! Звучит похоже!
Ощупав лепные украшения ловкими пальцами, грабитель легко нашел крошечную кнопку. Он нажал на нее, и стена отодвинулась. В тот же миг где-то в доме глухо прозвучал гонг, но очарованный шкатулкой в нише человек не слышал предупреждения и не видел движения шелковых портьер, висевших на двери. Он отнес шкатулку к столу, открыл и осветил фонариком ее содержимое. Возвращая двойное дно на место, Минг Квонг теперь сверху положил жемчуг, и он сиял отраженным светом во всем своем великолепии, так что Джейк буквально задохнулся. С жадностью во взоре грабитель поднял две пригоршни сияющих драгоценностей и позволил им, как и мандарин Минг чуть раньше, пробежать сквозь пальцы. Он вытащил из кармана мешочек и только приготовился заполнить его, как из-за драпировок на двери чей-то голос произнес:
— Мне жаль тревожить моего благородного друга, но хочу предупредить… Для него весьма неблагоприятен климат жилища Минг Квонга.
Шпилька-Джейк нервно подскочил и выхватил оружие. Но, выпрямившись, он встретил дуло тяжелого пистолета, который изящно держали тонкие, в золотых кольцах, пальцы Минг Квонга. Джейк слышал много таинственных историй о правителе дома Минг, но никогда не предполагал увидеть столь необычное существо, как тот, кто теперь стоял перед ним. Высокая изможденная фигура в черном парчовом наряде мандарина, сутулая спина, горящие глаза, блеск которых не могли скрыть очки в роговой оправе… Вид хозяина дома испугал Джейка, но вибрирующий неторопливый голос ужаснул его еще больше.
— Итак, — продолжил владелец драгоценностей, изогнув брови, — вы крадете жемчуг у Минг Квонга? Вы хотите эти жемчужины?
— Конечно, хочу! — сказал Джейк нервно.
— Тогда вы получите их, но вам нужно подождать. Вы получите их только, когда я решу отдать их вам. А теперь оставьте этот дом, вы, американец, пробравшийся ночью, словно дикий зверь, чтобы украсть у честного человека плоды тяжких трудов всей его жизни. — Длинные пальцы сильнее сжали револьвер. — Идите!
Не говоря ни слова, Джейк развернулся и в невыразимом ужасе кинулся бежать из дома Минг, словно полчища дьяволов преследовали его.
Он бежал и видел, как высокая изможденная фигура с согбенной спиной следит за ним из-за каждого угла, словно дикий зверь, подстерегающий жертву. Каждый поворот улицы, казалось, приносил новый страх, и, когда он мчался по темным улочкам, гулкое эхо бегущих ног преследовало его. Наконец Джейк достиг дверей полуподвала, где скрывался от бдительной полиции, забрался внутрь и улегся на куче соломы, ища спасения в тревожном сне.
Но сон никак не приходил. Едва грабитель закрывал глаза, призраки и видения мучили его, и долгими часами он метался в лихорадочном безумии.
Около половины пятого огромная тень словно распростерлась над испуганным Джейком и он ощутил присутствие владельца жемчужин, которые хотел украсть. Он прислушался, и голос словно бы заговорил с ним. Это был голос Минг Квонга.
— Вы хотите мой жемчуг, мои красивые серебристые души! Минг Квонг отдает вам свой жемчуг, красивый жемчуг… жемчуг… красивый жемчуг… — и голос затих в небытии.
Джейк лежал и глядел в потолок в беспомощном удивлении перед услышанным. Ужас, сжимавший его сердце, охватил его еще сильнее, словно сковал цепями. Длинная рука китайца парила над его головой, держа в пальцах прекрасный жемчуг.
— Жемчуг… красивый жемчуг… — тягучий голос запел снова, печально и зловеще.
В тот же миг пальцы разжались и жемчуг посыпался, ударяя Джейка по макушке. С тихим стуком скатывались жемчужины на землю и, сверкнув мимолетным огнем, исчезали. Через секунду падала следующая жемчужина, ударяла точно в темя и так же пропадала.
— О боже, что это? — заскулил Джейк. — Зачем он бросает на меня этот жемчуг?
Он повернулся вниз лицом и снова попытался уснуть, но через миг новая жемчужина ударила его по макушке. И как он только ни вертелся, жемчужины все равно били его в одно и то же место.
Сперва он пробовал не замечать их, но однообразное падение жемчужин, казалось, и не думало прекращаться. Тогда необъяснимый ужас медленно сжал холодной рукой его сердце. Равномерно, с точностью часового механизма, жемчужины падали на голову Джейка и, скатываясь к ногам, исчезали. Когда наступило утро, он был невыразимо жалок.
С приходом следующей ночи человек обезумел. Он пытался и не мог уснуть, лишь все время прислушивался и ждал падения жемчуга. Наутро у него были дикие глаза, и он едва был способен пошевелиться. Изумление уступило место смертному ужасу. Он закрывал голову руками, пытаясь остановить непрерывное падение жемчужин, но они проходили сквозь преграду и неизменно били по темени.
Прошел третий день… Миновал четвертый… Не было отдыха ни ночью, ни Днем. Теперь Джейк проклинал себя. Он злился и орал на ту руку, которая постоянно висела над его головой. Он пил до бесчувствия, но каждый глоток спиртного только добавлял подлинности падающим жемчужинам. К рассвету шестого дня Шпилька был сумасшедшим маньяком с диким взглядом. Его руки сжимались и разжимались, а губы покрылись пеной. Он бежал по улице, орал и рвал на себе волосы, пока не очутился на старой грузовой пристани в порту. Джейк шатаясь спустился по сходням среди коробок и тюков с товарами. И каждые несколько секунд очередная жемчужина падала на его больную голову. Ему не было отдыха. Мандарин Квонг отдавал ему жемчуг, которого он так жаждал.
— Ты, проклятый дьявол! — продолжал орать Джейк. — Уйди от меня!
Но жемчуг падал так же регулярно, как и прежде. Тогда грабитель посмотрел на мутную воду у его ног: казалось, другого пути не было. Он должен покончить с этим. Проклятие жемчуга было чересчур ужасным.
Он подождал немного, чтобы укрепиться перед заключительным испытанием, но, когда Джейк стоял в нерешительности, новая жемчужина упала с глухим стуком на его голову. Что-то внутри него сломалось, и с безумным криком он бросился в воду. Но даже когда он тонул, Джейк чувствовал, как жемчуг падает, падает, падает сквозь зеленую воду и все так же бьет его, постоянно в одно и то же место. Потом темнота окружила его. Последним его воспоминанием был маленький светлый шарик серебристого света, который падал из преследующей его руки и исчезал с бульканьем.
* * *
Мандарин Квонг, правитель дома Минг, снова сидел на своем большом стуле из черного дерева. Сквозь его пальцы бежали белые жемчужины, которые он так сильно любил, о которых так заботился. Рядом лежала английская газета. Передовица сообщала историю известного преступника Шпильки-Джейка, чье тело было обнаружено в заливе Сан-Франциско.
Улыбка играла в уголках губ Минг Квонга.
— Жемчуг требует ответственности, — бормотал он. — Сильными должны быть плечи несущего бремя богатства.
Подняв большую жемчужину, которая светилась жизненной силой моря, — светлая и сверкающая, переливалась она всевозможными оттенками между пальцами, — великий мандарин с мягким смехом уронил ее на газетное изображение Шпильки-Джейка. Та скатилась с бумаги и отразилась блеском на эбеновом столе.
— Серебристые души, — бормотал Минг Квонг, пристально глядя на свое сокровище.
 
 
 
Заварной чайник мандарина Вонга
 
 
  Комната была маленькой, но ее убранство соответствовало положению ее владельца. Стены были богато украшены гобеленами, и неуловимый аромат Востока пропитывал атмосферу. Посреди комнаты, каждая занавеска которой словно скрывала тайну Востока, стоял резной столик из тика, инкрустированный перламутровыми зверями и птицами. В центре столика находился заварной чайник из редкого китайского фарфора, старый чайник, ромбовидный, с длинным носиком в виде птичьего клюва и изящно изогнутой ручкой. Из дырочки в крышке поднимались струйки пара, и нежный аромат заваренных чайных бутонов первого урожая наполнял воздух. Шелковый фонарь, украшенный звенящими колокольчиками и стеклянными подвесками, освещал только стол, оставляя углы комнаты во мраке.
За столом сидели три китайца, и перед каждым стояла изящная фарфоровая чашечка с лучшим китайским чаем, почти бесцветным. Первый был упитанный мужчина средних лет, сын мандарина Вонга. Его раскосые глаза уставились на чашечку с чаем, а длинные желтые пальцы играли с резьбой на крышке стола. Лицо было неподвижно, и с губ не слетало ни звука.
Второй был постарше, изящного телосложения. Пальцами он обхватывал колено, а красная кисточка его шапочки свисала на высокий лоб. Его отрешенный взор вызывал в памяти холодный взгляд змеи. Порой он поднимал руку и поглаживал черные усы, свисавшие к подбородку.
Третьим в компании был старик; лицо мудреца, пергаментная кожа и легкие серые волосы свидетельствовали, что он много повидал на своем веку. В одной руке он держал чашечку чая, в другой — длинную тонкую китайскую трубку.
Уже полчаса эти трое сидели вместе, но ни слова не слетело с их губ, и только пустеющие время от времени чашки показывали, что в комнате живые люди, а не деревянные статуи. Они встретились из-за весьма важного дела. Двое должны были совершить правосудие над третьим. В ночной тиши задушил он своей косой мандарина Вонга, чье тело лежало на кушетке неподалеку. Один из троих убил этого сановного китайца, власть которого на Востоке была безмерна, могущество было ограничено только самой Великой Стеной, а предки покоились в изумительной гробнице императоров Минг.
Мандарин Вонг был последним из могущественной династии и теперь пребывал в небесной обители, пока эти трое сидели в ночном бдении ради исполнения китайского правосудия. Ни слова не слетело с их губ, ни звука не нарушило тишину, лишь медленно потягивали они свой чай, каждый зная в душе, что один из них — убийца.
Старейший наклонился и налил себе еще чашку. Даже это движение вспугнуло двух других, они слабо шевельнулись, словно пробудившись ото сна. Снова воцарилось молчание, а эти три странные фигуры все так же сидели, вырисовываясь неясными силуэтами на фоне густеющего мрака в бледном желтом свете качающегося фонаря.
Вдруг тишину нарушил тихий звук. Что-то тихо скрипнуло, затем — о чудо! — со смертного ложа, покрытого богатыми китайскими шелками, поднялся мандарин Вонг. Он опирался на тяжелый посох, ведь тело его было согнуто годами.
Старый китаец медленно прошел через комнату и сел на большое высеченное в виде дракона кресло лицом к трем соотечественникам. Они же посмотрели на него равнодушно и продолжили пить свой чай. Они знали, что древний закон Китая, гласящий: «В полночный час покойник приходит свести счеты со своим убийцей», будет исполнен.
Мандарин Вонг смотрел на них несколько мгновений, положив ноготь длинного пальца на край стола. Вокруг его шеи шла пурпурная полоса, след удавки из человеческой косы. Остекленевшие глаза старика, казалось, не видели ничего, но пытались проникнуть за горизонт бесконечного пространства. Медленно человек со свисающими усами дотянулся до полки перед столом и снял с нее изящную чашечку гравированного фарфора. Наполнив ее из большого чайника, он поставил чашку с душистым содержимым перед тенью мандарина Вонга. Тишину комнаты нарушал лишь легкий плеск наливаемого чая. Мандарин Вонг склонил голову. Его пальцы, украшенные драгоценными кольцами, подняли легкую чашку, и общество, состоящее из мертвеца и трех живых, продолжило чаепитие.
Со стоицизмом Востока трое ожидали приговора тому, кто стал убийцей несколько часов назад. Они внимательно смотрели на призрак, но ни у кого даже мускул на лице не дрогнул, когда старик нагнулся и проворными пальцами налил себе вторую чашку чая. Проходили минуты, а эти четверо все пили свой чай из маленьких чашек. В мертвой тишине было слышно только их дыхание.
Внезапно мандарин Вонг протянул руку и обхватил ручку чайника, который стоял на подносе из резного эбенового дерева. Длинные желтые пальцы остановились на миг, затем медленно, почти незаметно, рука двинулась, поворачивая чайник. Носик чайника показал сначала на одного, потом — на другого и наконец остановился, указав на осанистого мужчину, который сидел справа от мертвеца.
Затем рука исчезла, призрак мандарина Вонга растворился в тенях комнаты, и только тишина, которую не нарушало теперь даже дыхание, углублялась с каждым мгновением. Трое китайцев по-прежнему пили свой чай, а перед ними стояло пустое кресло, где только что сидел дух мандарина Вонга. Они все смотрели на чайник, ибо хорошо знали, что это означает. Носик указывал на сердце сына мандарина Вонга.
Старик с седыми волосами вытащил из рукава своей одежды удивительный кусок резной слоновой кости. На нем были изображены нежнейшие цветы, и среди них извивались драконы. Большим и указательным пальцем старик вынул из роскошных ножен изящный стальной кинжал и положил его на крышку стола. Острие указывало туда же, куда и носик чайника. Затем он поднял удивительный фарфоровый сосуд, снова наполнил чашку и вернулся в свое кресло. Вскоре он допил последнюю чашку и поднялся. С ним встали и двое других. Спрятав ладони в рукавах, старик низко поклонился своим товарищам. Китаец с обвисшими усами также сложил руки, а сын мандарина Вонга с достоинством склонил голову в ответ. Два человека медленно вышли из комнаты, оставив чайник и кинжал на столе.
Сын мандарина Вонга снова сел в кресло и долго глядел на фарфоровый носик, где красовалась жар-птица. Взяв кинжал, он поигрывал им несколько секунд. Словно тень прошла по комнате. Фонарь закачался, дрогнул пол, чайник на столе стал увеличиваться в размерах, перед глазами отцеубийцы заплясали разноцветные огни, и возник образ мандарина Вонга с желтыми руками на крышке чайника.
Потом темнота начала сгущаться вокруг него. Великая чернота пала, и с коротким возгласом сын мандарина Вонга уронил голову на крышку стола. В сердце его был кинжал правосудия, вонзенный его же собственной рукой.
Отсвет фонаря падал на тело в черной мантии. Оно легло на резьбу, с которой его пальцы играли лишь несколько минут назад. Свет фонаря едва освещал тело на тиковой кушетке неподалеку, но ярко сиял на чайнике, чей обвиняющий носик все еще указывал на сына мандарина Вонга.
 
 

 
 Владелец синего плаща

      Жил некогда алхимик, который стремился раскрыть тайны природы и науки и найти эликсир жизни и философский камень. Чтобы его трудам никто не мешал, он порвал все отношения с людьми и удалился в далёкую пещеру на склоне высокого холма. В ней он построил лабораторию, где были все необходимые для работы приборы: горелки, и колбы, и много странных инструментов, — и собрал библиотеку редких и древних книг. Долгие годы алхимик работал с минералами, лекарственными травами и растениями, рассчитывая найти тайну вечной юности. В своей деятельности он надеялся отыскать утерянное заклинание или панацею человечества — Галаадский Бальзам, о котором говорится в священных древних рукописях.

      Более сорока лет он настойчиво трудился над решением своей задачи, растирал в порошок травы и металлы, искал в сокровенных глубинах земли и самом дальнем уголке небес ответы на занимавшие его вопросы. Много удивительных открытий занёс он в дневник; много тайн он вырвал у природы своими опытами; много поразительных истин собрал по крохам в упорных трудах; но главная тайна алхимии, последнее венчающее достижение, всегда ускользало от него. В конце своих исследований и трудов он был принужден признать свою неспособность разгадать тайну тайн.
      Как-то, удручённый и печальный, он сидел в лаборатории, и вдруг в уме его вспыхнула совершенно новая мысль. Может быть, он не там искал Свет? Может быть, все эти древние авторы, эти почтенный учёные сами потерпели неудачу и только в тупик заводили тех, кто изучал их труды? Эта мысль почти сокрушила его. В ошеломлении сидя на стуле, он уронил голову на руки, лежащие на столе, и предался давнему скрытому горю.
      «В любом случае, я потерпел неудачу, — подумал он. — Или древние писатели сами не знали тайны, или я неверно понимал их. Я не могу найти то, что ищу; правда уклоняется от меня подобно блуждающему огоньку. Сила Учителей, по чьим стопам я шёл и чьи истины увековечил, не открылась мне ни в словах моих братьев, ни в собственных исследованиях.»
      Тогда другая мысль осенила его. Алхимик отложил свои книги, закрыл бесчисленные кабинеты, заполненные пузырьками и ретортами, и, опустившись на стул, склонил голову в молитве. Подобно ребёнку просил он указать путь, по которому должен идти. Он взывал к именам Великих, ушедших прежде; он просил мистиков и алхимиков древности дать направление в изучении истин, которые послужили бы на благо людям.
      Внезапно чей-то голос заговорил с ним:
      — Брат, что ты ищешь?
      Старый алхимик изумлённо вздрогнул и обернулся на стуле, ведь тайну пещеры не знал никто и никто не мог войти так тихо, чтобы не потревожить его. Высокий, стройный человек с тёмными глазами и высоким, благородным лбом стоял позади него, с головы до пят закутанный в плащ цвета индиго. Незнакомец снял капюшон, и длинные тонкие руки раздвинули складки одеяния.
      — Кто ты? — потребовал ответа изумлённый алхимик. — Кто пришёл нарушить моё одиночество?
      — Я — это я, — ответил незнакомец. — Разве ты не знаешь, что слова не означают ничего, а имена — только определения образов? Но кто я и чем я буду для тебя — очень важно. Можешь называть меня «Брат синего плаща». Ты не знаешь меня, но я знаю тебя. Долгие годы трудился ты в этой пещере, ища истинный ответ на загадку жизни и решение тайны бытия. Много раз я помогал тебе, но ты не знал этого. Ведь пока ты не призвал меня, я не мог прийти. Ты искал во всём материальном мире, с книгой и химикалиями, с телескопом, тиглем и ретортой. Но хотя ты учился долго, ты не узнал таинства алхимиков. Ты стремился по крохам собрать у мудрецов их священные истины, но потерпел неудачу во всех попытках. И хотя ты узнал многое, о глубочайших секретах ты знаешь не больше, чем вначале. Но в мире есть те, в чьих душах живёт вечное; кто несёт в ларцах своих сердец тайну потерянной панацеи; в самом существе их всё ещё течёт эликсир жизни, и они знают секрет печи, в которой сотворён философский камень. Отложи на миг свои книги и перегонные кубы и узнай дорогу, которая ведёт к Свету.
      Старый алхимик откинулся на стуле и посмотрел в лицо пришельца. Брат синего плаща приблизился, сел рядом и заговорил мягко и напевно. Звуки тихого голоса успокоили сердце одинокого искателя истины, озарили его светом, которого он ждал так давно.
      — Знай, брат, — сказал мистик, — все тайны алхимии скрыты в складках этого синего плаща. Ты ищешь не просто камень, и не просто напиток должен наполнить свои бутыли. Истинный поиск алхимика — синий плащ. Вся вселенная вокруг нас показывает, как Отец окутывает в синий плащ Небес всех Его детей. Взирай, как собираются Владельцы плащей, складками своих одеяний они защищают сердца людей. Знай, алхимия — это лишь процесс в человеке, который создаёт такой плащ; и только тот, кто носит эти мистические одежды, может утверждать, что знает формулу алхимии. Все стихии вселенной носят такие удивительные многоцветные плащи, ведь индиго создан всеми тонами. В жизни эти оттенки называются состраданием, чистотой и служением. Под плащом, имя которому сострадание, служители Отца собирают Его своенравных детей. Они трудятся во имя Отца, ведь и синева неба — только широкий плащ, которым он любовно овевает своё творение. Такой плащ каждый должен ткать как живой покров. И закончив его, можно получить представление об истине. Все Учителя носят плащи. Сама их жизнь — плащ, ведь их сердца настолько велики, что стремятся окутать всё живое своей любовью. Эти плащи — одеяния защиты; они — воистину плащи мудрости, драгоценнее любых земных одежд.
      Но плащи эти широки; у них — много складок. Ищущие истину должны знать, что философский камень всегда скрыт где-то в синем плаще Посвящения. Любая истина, которая ткётся живым одеянием души, несёт с собой созревание, более полное раскрытие духовного сознания.
      Эти плащи ткут из света правды, знания и силы.
      Тысячи и тысячи трудятся ради человечества, они — не люди, но подобные духам Венеры и Юпитера связаны с землёй нуждами её детей. Много деятельных давно свободны для новых великих дел; но благородные души из неизвестных миров прикованы к земле невежеством человека. Старший из Братьев принуждён вечно трудиться над тем, что должен делать человек. Учителя оставляют вселенские задачи и улаживают трудности невежд; они должны собирать своенравные души под защитой складок своих обширных мантий.
      И если находится в мире людей душа, которая берёт на себя печали мира и трудится ради других, чтобы принести им больше света, душа, которая легко познаёт истинную ценность вещей и оттого становится крепче, чтобы нести трудности человечества. Когда появляется такая душа, Владелец мантии снимает её и кладёт на плечи этого ученика. Учитель становится свободным для новых великих трудов и надевает более просторные и обременительные одеяния. В будущем дети земли должны взять на себя ответственность, под которой нынче сгибаются боги. Стихии света ищут тех, кто будет носить их одежды, чьи души подобны синим плащам и достаточно широки, чтобы собрать слабейших жителей земли под своими складками.
      Глаза старого алхимика были закрыты, он слушал слова как во сне, но внезапно поток великого Света хлынул в его душу. Правда, так долго скрытая от него, открылась его жаждущей душе.
      — Я нашёл его! — вскричал он. — Я нашёл философский камень. Я вижу, как Свет его исходит из глубин моей собственной души. Я нашёл эликсир жизни, ибо он льётся во мне потоками живой воды. Я чувствую, как Галаадский Бальзам капля за каплей сочится из моего раненного сердца. Я вижу! Я вижу!
      — Твоё видение истинно, — ответил мистик, закутанный в свою мантию, — и знай, из самой твоей души течёт потерянная панацея от всемирного горя. Добрый поступок, мягкое прикосновение, улыбка в момент горя — они составляют эликсир жизни для твоего собрата-человека. Философский камень сияет великолепием в том, кто прожил жизнь и познал учение, а Галаадский Бальзам, по правде сказать, — просто слово любви в горестный момент, самоотверженное сострадание в час нужды. Твои поиски закончились, брат; ты нашёл, что искал. Годы трудов имеют свою награду; твоё усердие не было напрасно. Что теперь ты будешь делать с этим? Как используешь раскрытые тебе драгоценные тайны?
      Старый алхимик встал, его глаза горели таинственным жаром самой славы Света. Неуверенные шаги стали твёрже, словно он и в правду нашёл источник вечной юности, а рукопожатие — крепче. Он выпрямился и указал на деревни за пещерой.
      — Я возвращаюсь, — воскликнул он. — Все эти годы скрывался я в далёкой пещере под холмом, но теперь я вижу, что моё место — в мире. Я возвращаюсь, чтобы сообщить всем истины, что ты раскрыл мне. Я буду живым философским камнем. Эликсир жизни и Галаадский Бальзам я дам всем людям, богатым и бедным, молодым и старым, всех каст и вероисповеданий. Они увидят обретённый мною Свет. Они должны узнать, как я обрёл его. Боги были добры и дали мне сокровища, которые я искал. Теперь я посвящаю их на служение людям.
      Незнакомец в синем плаще улыбнулся, обнял старика за плечи и повёл его назад к стулу, сказав:
      — Садись и отдыхай. Ты нашёл свою цель, и твоя душа наполнилась великим состраданием. Ты воистину послужишь своим собратьям во славу своего Бога и ради освобождения Учителей.
      Медленно голова старика опустилась на грудь. Его сердце, забившееся сильно от восторга великого открытия, было успокоено рукой Учителя. Мистик стоял над ним, пока старый алхимик мирно спал как ребёнок.
      — Отдыхай, брат, — прошептал мистик, — твой поиск был длинным, а искание — упорным. Отдыхай, ведь прежде ты вечно трудился. Теперь для тебя наступили дни, когда тебе не будет покоя. Спи, ибо глаза, ныне закрытые, будут открыты целую вечность. Будь счастлив в этот миг, ибо перед тобой на отдалённой Голгофе поднимается тень Креста.
      Мистик опустился на колени и, сжав руки, с молитвой поднял глаза к небесам:
      — Отец, я благодарю Тебя. Другой нашёл Свет, и блуждающая душа открыла тропу к освобождению. Я благодарю, что Ты освободил меня для новых великих задач. Я благодарю Тебя, Отец, ведь эта душа нашла сегодня то, что искала; и, Всевечный Боже, помоги мне в моём бесконечном поиске ключей к тайнам. Во имя Твоего Благословенного Сына, Аминь.
      Учитель поднялся, снял свою синюю мантию и положил её на плечи спящего алхимика.
      — Брат, вот одеяние, которое я носил. Совсем недавно я собирал вас под его складками. Теперь я отдаю тебе этот плащ со всеми его радостями и всеми его печалями. Под его складками ты будешь собирать души людей, во имя Великого, чей Синий Плащ окутывает творение.

      Мистик медленно вышел из пещеры, его лицо было умиротворено покоем божественным состраданием. Он снова поднял глаза к Свету, струящемуся с небес:

      — Отец, я готов к Твоим великим делам.
      Откуда-то сверху появились две руки и уронили на плечи мистика большой синий плащ, гораздо просторней и тяжелее прежнего. Под весом его громоздких складок он пошатнулся, как Христос шатался под тяжестью Его креста. Но с божественной силой он поднялся и, раскинув широкие складки, которые несли с собой словно всё мироздание, мистик радостно обратился к миру:
      — Придите ко мне все, кто трудится и согнулся под тяжестью трудов. Я дам вам отдых.
      В огромном плаще, который защищал и укрывал тысячи живых существ, мистик тихо отправился бродить по миру и собирать под складками своих одеяний души людей. Алхимик взял на себя задачу поменьше и освободил Учителя для новых великих деяний. Проснувшись, алхимик не увидел никаких синих одежд, но его душа, пробуждённая видением, закуталась в плащ сострадания цвета индиго, который вечно принимает в себя печали мира.
 

 

 

< вернуться к списку