Прометей

Из летописи жизни и творчества М. Ю. Лермонтова 1841 год

 
 "Какая-то несчастная звезда"
 
 
Автопортрет Лермонтова (1837 год)
Выполнен самим поэтом на Кавказе.
 
В 1841 г. масляная неделя началась 2 февраля.
В. А. Соллогуб встретил Лермонтова на балу у Воронцовых-Дашковых. «Я несколько удивился, застав его таким беззаботно веселым..., вся его будущность поколебалась от этой ссылки, а он как ни в чем не бывало крутился в вальсе. Раздосадованный, я подошел к нему.
«„Да что ты тут делаешь! — закричал я на него: — убирайся ты отсюда, Лермонтов, того и гляди тебя арестуют! Посмотри, как грозно глядит на тебя великий князь Михаил Павлович!“ - „Не арестуют у меня!“ — щурясь сквозь свой лорнет, вскользь проговорил граф Иван <Воронцов-Дашков>, проходя мимо нас.
«В продолжение всего вечера я наблюдал за Лермонтовым. Его обуяла какая-то лихорадочная веселость, но по временам что-то странное точно скользило на его лице; после ужина он подошел ко мне...
«„... Когда я вернусь, я, вероятно, застану тебя женатым, ты остепенишься, образумишься, я тоже, и мы вместе с тобою станем издавать толстый журнал“».
13 марта. В. Г. Белинский пишет В. П. Боткину: «Лермонтов еще в Питере. Если будет напечатана его „Родина“, то, аллах-керим, что за вещь: пушкинская, т. е. одна из лучших пушкинских».
27 марта. Стихотворение Е. П. Ростопчиной «На дорогу Михаилу Юрьевичу Лермонтову».

Есть длинный, скучный, трудный путь...
К горам ведет он, в край далекий,
Там сердцу к скорби одинокой
Нет где пристать, где отдохнуть!

Там к жизни дикой, к жизни страшной
Поэт наш должен привыкать,
И песнь, и думу забывать
Под шум войны, в тревоге бранной!

Там блеск штыков и звук мечей
Ему заменят вдохновенье,
Любви и света обольщенья,
И мирный круг его друзей.

Ему, поклоннику живому
И богомольцу красоты, —
Там нет кумира для мечты,
В отраду сердцу молодому!..

Ни женский взор, ни женский ум
Его лелеять там не станут:
Без счастья дни его увянут,
Он будет мрачен и угрюм!

Но есть заступница родная
С заслугою преклонных лет, —
Она ему конец всех бед
У неба вымолит рыдая!

Но заняты радушно им
Сердец приязненных желанья,
И минет срок его изгнанья,
И он вернется невредим!..
 
Февраль, март, первая половина апреля. «Три месяца, проведенные... Лермонтовым в столице, были... самые счастливые и самые блестящие в его жизни. Отлично принятый в свете, любимый и балованный в кругу близких, он утром сочинял какие-нибудь прелестные стихи и приходил к нам читать их вечером. Веселое расположение духа проснулось в нем опять, в этой дружественной обстановке, он придумывал какую-нибудь шутку или шалость, и мы проводили целые часы в веселом смехе благодаря его неисчерпаемой веселости. Однажды он объявил, что прочитает нам новый роман год заглавием „Штосс“, причем он рассчитал, что ему понадобится по крайней мере четыре часа для его прочтения. Он потребовал, чтобы собрались вечером рано и чтобы двери были заперты для посторонних. Все его желания были исполнены, и избранники сошлись числом около тридцати; наконец, Лермонтов входит с огромной тетрадью под мышкой, принесли лампу, двери заперли, и затем начинается чтение; спустя четверть часа оно было окончено. Неисправимый шутник заманил нас первой главой какой-то ужасной истории, начатой им только накануне; написано было около двадцати страниц, а остальное в тетради — белая бумага. Роман на этом остановился и никогда не был окончен».
Март — первая половина апреля. Попытки Лермонтова выйти в отставку и посвятить себя литературной деятельности.
«Он мечтал об основании журнала и часто говорил о нем с Краевским, не одобряя направления „Отечественных записок“. — „Мы должны жить своею самостоятельною жизнью и внести свое самобытное в общечеловеческое. Зачем нам всё тянуться за Европою и за французским. Я многому научился у азиатов, и мне бы хотелось проникнуть в таинства азиатского миросозерцания, зачатки которого и для самих азиатов и для нас еще мало понятны. Но, поверь мне, — обращался он к Краевскому, — там на Востоке тайник богатых откровений“. Хотя Лермонтов в это время часто видался с Жуковским, но литературное направление и идеалы его не удовлетворяли юного поэта. „Мы в своем журнале, — говорил он, — не будем предлагать обществу ничего переводного, а свое собственное. Я берусь к каждой книжке доставлять что-либо оригинальное, не так, как Жуковский, который всё кормит переводами, да еще не говорит, откуда берет их“».
Около 11 апреля. Дежурный генерал Главного штаба граф П.А.Клейнмихель вызвал Лермонтова и сообщил ему предписание в 48 часов покинуть Петербург и отправиться на Кавказ в Тенгинский пехотный полк. Прямо от Клейнмихеля в сильном возбуждении Лермонтов приехал к Краевскому.
12 апреля. Вечером у Карамзиных проводы Лермонтова. Запись в журнале П. А. Плетнева: «После чаю Жуковский отправился к Карамзиным на проводы Лермонтова, который снова едет на Кавказ по миновании срока отпуска своего».
     
Э.Гау. Н.Н.Пушкина. Эрмитаж.
     
Накануне отъезда на Кавказ у Карамзиных встреча Лермонтова с Натальей Николаевной Пушкиной и сердечный разговор с ней. Об этой встрече рассказала дочь Наталии Николаевны Александра Петровна Арапова, урожденная Ланская:
«Нигде она <Наталья Николаевна Пушкина> так не отдыхала душою, как на карамзинских вечерах, где всегда являлась желанной гостьей. Но в этой пропитанной симпатией атмосфере один только частый посетитель чуждался ее, и за изысканной вежливостью обращения она угадывала предвзятую враждебность.
Это был Лермонтов.
Слишком хорошо воспитанный, чтобы чем-нибудь выдать чувства, оскорбительные для женщины, он всегда избегал всякую беседу с ней, ограничиваясь обменом пустых, условных фраз.
Матери это было тем более чувствительно, что многое в его поэзии меланхолической струей подходило к настроению ее души, будило в ней сочувственное эхо. Находили минуты, когда она стремилась высказаться, когда дань поклонения его таланту так и рвалась ему навстречу, но врожденная застенчивость, смутный страх сковывали уста. Постоянно вращаясь в том же маленьком кругу, они чувствовали незримую, но непреодолимую преграду, выросшую между ними. Наступил канун отъезда Лермонтова на Кавказ. Верный дорогой привычке, он приехал провести последний вечер к Карамзиным, сказать грустное прости собравшимся друзьям. Общество оказалось многолюднее обыкновенного, но, уступая какому-то необъяснимому побуждению, поэт, к великому удивлению матери, завладев освободившимся около нее местом, с первых слов завел разговор, поразивший ее своей необычайностью.
Он точно стремился заглянуть в тайник ее души, чтобы вызвать ее доверие, сам начал посвящать ее в мысли и чувства, так мучительно отравлявшие его жизнь, каялся в резкости мнений, в беспощадности суждений, так часто отталкивавших от него ни в чем перед ним неповинных людей.
Мать поняла, что эта исповедь должна была служить в некотором роде объяснением; она почуяла, что упоение юной, но уже признанной славой не заглушило в нем неудовлетворенность жизнью. Может быть, в эту минуту она уловила братский отзвук другого, мощного, отлетевшего духа, но живое участие пробудилось мгновенно, и, дав ему волю, простыми, прочувствованными словами она пыталась ободрить, утешить его, подбирая подходящие примеры из собственной тяжелой доли. И по мере того, как слова непривычным потоком текли с ее уст, она могла следить, как они достигали цели, как ледяной покров, сковывавший доселе их отношения, таял с быстротой вешнего снега, как некрасивое, но выразительное лицо Лермонтова точно преображалось под влиянием внутреннего просветления. В заключение этой беседы, удивившей Карамзиных своей продолжительностью, Лермонтов сказал:
„Когда я только подумаю, как мы часто с вами здесь встречались! .. Сколько вечеров, проведенных здесь, в гостиной, но в разных углах! Я чуждался вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям. Я видел в вас только холодную, неприступную красавицу, готов был гордиться, что не подчиняюсь общему здешнему культу, и только накануне отъезда надо было мне разглядеть под этой оболочкой женщину, постигнуть ее обаяние искренности, которое не разбираешь, а признаешь, чтобы унести с собой вечный упрек в близорукости, бесплодное сожаление о даром утраченных часах! Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение и, если не самонадеянна мечта, стать когда-нибудь вам другом. Никто не может помешать посвятить вам ту беззаветную преданность, на которую я чувствую себя способным“.
„Прощать мне вам нечего, — ответила Наталья Николаевна, — но если вам жаль уехать с изменившимся мнением обо мне, то поверьте, что мне отраднее оставаться при этом убеждении“. Прощание их было самое задушевное, и много толков было потом у Карамзиных о непонятной перемене, происшедшей с Лермонтовым перед самым отъездом. Ему не суждено было вернуться в Петербург, и когда весть о его трагической смерти дошла до матери, сердце ее болезненно сжалось. Прощальный вечер так наглядно воскрес в ее памяти, что ей показалось, что она потеряла кого-то близкого.
Мне было шестнадцать лет, я с восторгом юности зачитывалась „Героем нашего времени“ и всё расспрашивала о Лермонтове, о подробностях его жизни и дуэли. Мать тогда мне передала их последнюю встречу и прибавила:
„Случалось в жизни, что люди поддавались мне, но я знала, что это было из-за красоты. Этот раз была победа сердца, и вот чем была она мне дорога. Даже и теперь мне радостно подумать, что он не дурное мнение унес с собой в могилу“». (А. А. Арапова. Н. Н. Пушкина-Ланская. «Новое время», Иллюстрированное приложение. 9 января 1908, № 11432.)
«Наконец, около конца апреля или начала мая мы собрались на прощальный ужин, чтобы пожелать ему доброго пути. Я одна из последних пожала ему руку. — Мы ужинали втроем, за маленьким столом, он и еще другой друг, который тоже погиб насильственной смертью в последнюю войну. <Вероятно, Андрей Николаевич Карамзин.> Во время всего ужина и на прощанье Лермонтов только и говорил об ожидавшей его скорой смерти. Я заставляла его молчать и стала смеяться над его, казавшимися пустыми, предчувствиями». (М. Ю. Лермонтов в рассказе графини Е. П. Ростопчиной. PC, 1882, № 9, с. 620.)
12 или 13 апреля. Написано стихотворение «На севере диком».
«Накануне отъезда своего на Кавказ Лермонтов по моей просьбе мне перевел шесть стихов Гейне „Сосна и пальма“. Немецкого Гейне нам принесла С. Н. Карамзина. Он наскоро, в недоделанных стихах, набросал на клочке бумаги свой перевод. Я подарил его тогда же княгине Юсуповой. Вероятно, это первый набросок, который сделал Лермонтов, уезжая на Кавказ в 1841 году, и который хранится ныне в императорской Публичной библиотеке».
13 апреля. Надпись В. Ф. Одоевского на записной книжке, подаренной Лермонтову при отъезде его на Кавказ: «Поэту Лермонтову дается сия моя старая и любимая книга с тем, чтобы он возвратил мне ее сам, и всю исписанную. К<нязь> В. Одоевский, 1841. Апреля 13-е. СПБург».
13 или 14 апреля. Прощальная записка Лермонтова к А. А. Краевскому. «Очень жалею, что не застал уже тебя у Одоевского и не мог таким образом о тобою проститься; сделай одолжение, отдай подателю сего письма для меня два билета на „О<течественные> записки“. Это для бабушки моей».
14 апреля. 8 час. утра. Отъезд Лермонтова из Петербурга в Москву.
Весна, до 15 апреля. Написаны стихотворения «На севере диком стоит одиноко»; «Последнее новоселье».
Около 13—15 апреля. Стихотворение «Графине Растопчиной» («Я верю: под одной звездою»).
В примечании к стихотворению «Пустой альбом» Е. П. Ростопчина писала: «Этот альбом был мне подарен М. Ю. Лермонтовым перед отъездом его на Кавказ..., стало быть, перед его смертью. В нем написал он свое стихотворение ко мне: „Я знаю, под одной звездою мы были с вами рождены“».
Вторая половина апреля. Предположительно датируется стихотворение «Прощай, немытая Россия».
После 13 апреля, весна и начало лета. В записной книжке, подаренной В. Ф. Одоевским, Лермонтов написал стихотворения: «Утес», «Спор», «Сон», «L’Attente», «Лилейной рукой поправляя», «На бурке под тенью чинары», «Они любили друг друга так долго и нежно», «Тамара», «Свиданье», «Листок», «Выхожу один я на дорогу», «Морская царевна», «Пророк», «Нет, не тебя так пылко я люблю». 
18 апреля. Письмо Е. А. Арсеньевой к С. H. Карамзиной.
«Опасаясь обеспокоить вас моим приездом, решилась просить вас через писмо; вы так милостивы к Мишиньке, что я смело прибегаю к вам с моею прозбою, попросите Василия Андреевича <Жуковского> напомнить государыне <Александре Федоровне>, вчерашний день прощены <в связи с празднованием бракосочетания наследника Александра Николаевича с принцессой Марией Гессен-Дармштадтской>: Исаков, Лихарев, граф Апраксин и Челищев; уверена что и Василий Андреевич извинит меня, что я его беспокою, но сердце мое растерзано».
18 или 19 апреля. Лермонтов был у Николая Николаевича Анненкова.
19 или 20 апреля. Письмо Лермонтова из Москвы к Е. А. Арсеньевой в Петербург.
«...я в Москве пробуду несколько дней, остановился у <Дмитрия Григорьевича> Розена; Алексей Аркадич здесь еще; и едет послезавтра. Я здесь принят был обществом по обыкновению очень хорошо — и мне довольно весело; был вчера у Николая Николаевича Анненкова и завтра у него обедаю; он был со мною очень любезен». 
Около 20 апреля. Встреча Лермонтова с Ю. Ф. Самариным.
Запись в дневнике Ю. Ф. Самарина: «Лермонтов снова приехал в Москву. Я нашел его у Розена. Мы долго разговаривали, он показывал мне свои рисунки. Воспоминания Кавказа его оживили. Помню его поэтический рассказ о деле с горцами, где ранен Трубецкой... Его голос дрожал, он был готов прослезиться. Потом ему стало стыдно, и он, думая уничтожить первое впечатление, пустился толковать, почему он был растроган, сваливая все на нервы, расстроенные летним жаром. В этом разговоре он был виден весь. Его мнение о современном состоянии России (дальше перевод с французского: „Хуже всего не то, что известное количество людей терпеливо страдает, а то, что огромное количество страдает, не сознавая этого“ <затем снова по-русски>. Вечером он был у нас. На другой день мы были вместе под Новинским».
20 или 21 апреля. Лермонтов и Ю. Ф. Самарин ездили под Новинское на народные гулянья, устроенные в связи с ожидавшимся приездом в Москву Николая I и всей царской семьи.
Между 17 в 23 апреля. Встреча Лермонтова в Москве с немецким поэтом и переводчиком Ф. Боденштедтом.
«В один пасмурный воскресный или праздничный день мне случилось обедать с Павлом Олсуфьевым во французском ресторане... „А, Михаил Юрьевич!“ — вдруг вскричали двое-трое из моих собеседников при виде только что вошедшего молодого офицера, который слегка потрепал по плечу Олсуфьева, приветствовал молодого князя словами: „Ну, как поживаешь, умник!“, а остальное общество коротким: „Здравствуйте“. У вошедшего была гордая, непринужденная осанка, средний рост и необычайная гибкость движений. Вынимая при входе носовой платок, чтобы обтереть усы, он выронил на паркет бумажник или сигарочницу и при этом нагнулся с такой ловкостью, как будто бы он был вовсе без костей, хотя судя по плечам и груди у него должны были быть довольно широкие кости.
Гладкие, белокурые, слегка вьющиеся по обеим сторонам волосы оставляли совершенно открытым необыкновенно высокий лоб. Большие, полные мысли глаза, казалось, вовсе не участвовали в насмешливой улыбке, игравшей на красиво очерченных губах молодого офицера.
Очевидно, он был одет в парадную форму. У него на шее был небрежно повязан черный платок; военный сюртук без эполет был не нов и не до верху застегнут, и из-под него виднелось ослепительной свежести белье.
Мы говорили до тех пор по-французски, и Олсуфьев, говоря по-французски, представил меня вошедшему. Обменявшись со мною несколькими беглыми фразами, он сел с нами обедать... После того как Лермонтов быстро отведал несколько кушаньев и выпил два стакана вина (при этом он не прятал под стол свои красивые, выхоленные руки), он сделался очень разговорчив, и, надо полагать, то, что он говорил, было остроумным и смешным, т. к. слова его несколько раз прерывались громким смехом... Я заметил только, что остроты его часто переходили в личности; но, получив несколько раз меткий отпор от Олсуфьева, он счел за лучшее избирать мишенью своих шуток только молодого князя <А. И. Васильчикова>.
Некоторое время тот добродушно переносил остроты Лермонтова; но, наконец, и ему уже стало невмочь, и он с достоинством умерил его пыл, заметив, что, при всей ограниченности ума, он человек с добрым сердцем.
Казалось, Лермонтова искренно огорчило, что он обидел князя..., и он всеми силами старался помириться с ним, в чем скоро и успел». 
9 мая. «Поручик Лермонтов прибыл в Ставрополь... и по воле командующего войсками был прикомандирован к отряду, действующему на левом фланге Кавказа для участвования в экспедиции».
9 или 10 мая. Письмо Лермонтова к Е. А. Арсеньевой:
«...я сейчас приехал только в Ставрополь и пишу к вам; ехал я с Алексеем Аркадьевичем и ужасно долго ехал, дорога была прескверная, теперь не знаю сам еще, куда поеду; кажется, прежде отправлюсь в крепость Шуру, где полк, а оттуда постараюсь на воды...; пожалуйста, оставайтесь в Петербурге: и для вас и для меня будет лучше во всех отношениях. Скажите Екиму Шангирею, что я ему не советую ехать в Америку, как он располагал, а уж лучше сюда на Кавказ. Оно и ближе и гораздо веселее.
Я все надеюсь, милая бабушка, что мне все-таки выйдет прощенье, и я могу выйти в отставку». 
24 мая. Рапорт пятигорского коменданта полковника В. И. Ильяшенкова о болезни Лермонтова и ходатайство о разрешении ему задержаться в Пятигорске для лечения минеральными водами.
В «Книге дирекции кавказских минеральных вод на записку прихода и расхода купленных билетов и вырученных с гг. посетителей денег за ванны на горяче-серных водах в Пятигорске на 1841 год» отмечена продажа Лермонтову билетов в Сабанеевские ванны 26 мая (6 билетов); в Варвациевские ванны 9 июня (10 билетов), 14 июня (4 билета), 18 июня (5 билетов); 3 июня в Калмыцкие ванны в Железноводске (4 билета) и 15 июля на ванны № 12 в Железноводске (5 билетов).
«Книга» находилась в Пятигорском государственном архиве и была обнаружена С. И. Недумовым в 1940 г. В период фашистской оккупации эти материалы погибли. Даты выдачи билетов устанавливаются по копии, сделанной в свое время С. И. Недумовым.
Конец мая. Вышли «Отечественные записки» (т. XVI, № 6), где в отд. III на с. 234 напечатано стихотворение «Кинжал», подписанное «М. Лермонтов». 
15 июня. Лермонтов получил медицинское свидетельство, выданное ординатором пятигорского военного госпиталя лекарем Барклаем де Толли в том, что «Тенгинского пехотного полка поручик Михаил Юрьев, сын Лермонтов, одержим золотухою и цынготным худосочием, сопровождаемым припухлостью и болью десен, также с изъязвлением языка и ломотою ног, от каких болезней, г. Лермонтов, приступив к лечению минеральными водами, принял более двадцати горячих серных ванн, но для облегчения страданий необходимо поручику Лермонтову продолжать пользование минеральными водами в течение целого лета 1841 года; остановленное употребление вод и следование в путь может навлечь самые пагубные следствия для его здоровья».
18 июня. Лермонтов подал пятигорскому коменданту рапорт о болезни.
23 июня. Рапорт пятигорского коменданта полковника В. И. Ильяшенкова по поводу ходатайства Лермонтова о разрешении ему вследствие нездоровья остаться для лечения в Пятигорске.
28 июня. Письмо Лермонтова к Е. А. Арсеньевой из Пятигорска: «Пишу к вам из Пятигорска, куды я опять заехал и где пробуду несколько времени для отдыху. Я получил ваших три письма вдруг...
«Напрасно вы мне не послали книгу графини Ростопчиной, пожалуйста, тотчас по получении моего письма пошлите мне ее сюда, в Пятигорск. Прошу вас также, милая бабушка, купите мне полное собрание сочинений Жуковского последнего издания и пришлите также сюда тотчас. Я бы просил также полного Шекспира, по-англински, да не знаю, можно ли найти в Петербурге; препоручите Екиму. Только, пожалуйста, поскорее, если это будет скоро, то здесь еще меня застанет.
То, что вы мне пишете о словах г. Клейнмихеля, я полагаю еще не значит, что мне откажут отставку, если я подам, он только просто не советует, а чего мне здесь еще ждать?
Вы бы хорошенько спросили только, выпустят ли, если я подам». 
30 июня. Дежурный генерал Главного штаба гр. П. А. Клейнмихель сообщил командиру Отдельного кавказского корпуса генералу Головину о том, что Николай I, «заметив, что поручик Лермантов при своем полку не находился, но был употреблен в экспедиции с особо порученною ему казачьею командою, повелеть соизволил..., дабы поручик Лермантов непременно состоял налицо во фронте и чтобы начальство отнюдь не осмеливалось ни под каким предлогом удалять его от фронтовой службы в своем полку».
7 июля. Отношение Штаба войск на Кавказской линии и Черномории командиру Тенгинского полка о том, что начальник штаба разрешил поручику Лермонтову «остаться в Пятигорске впредь до получения облегчения». К отношению приложено медицинское свидетельство, выданное Лермонтову 15 июня 1841 г.
8 июля. Лермонтов начал лечение Калмыцкими ваннами в Железноводске.
8 июля. Вечером Лермонтов и его друзья дали пятигорской публике бал в гроте Дианы возле Николаевских ванн.
«Гвардейская молодежь жила разгульно в Пятигорске, а Лермонтов был душою общества...
В июле месяце молодежь задумала дать бал пятигорской публике... Составилась подписка, и затея приняла громадные размеры. Вся молодежь дружно помогала в устройстве праздника, который 8 июля и был дан на одной из площадок аллеи у огромного грота, великолепного украшенного природой и искусством... Лермонтов необыкновенно много танцевал, да и все общество было как-то особенно настроено к веселью». (Н. И. Лорер. Записки декабриста. Соцэкгиз, М., 1931, с. 258).
«Мы сговорились, по мысли Лермонтова, устроить пикник в нашем обычном гроте у Сабанееевских ванн... На это князь <Владимир Сергеевич Голицын> предложил устроить настоящий бал в казенном Ботаническом саду. Лермонтов заметил, что не всем это удобно, что казенный сад далеко за городом и что затруднительно будет препроводить наших дам, усталых после танцев, позднею ночью обратно в город. Ведь биржевых-то дрожек в городе было 3—4, а свои экипажи у кого были? Так на повозках же тащить? „Так здешних дикарей учить надо!“ — сказал князь. Лермонтов ничего ему не возразил, но этот отзыв князя Голицына о людях, которых он уважал и в среде которых жил, засел у него в памяти, и, возвратившись домой, он сказал нам: „Господа! На что нам непременно главенство князя на наших пикниках? Не хочет он быть у нас, — и не надо. Мы и без него сумеем справиться“. Не скажи Михаил Юрьевич этих слов, никому бы из нас и в голову не пришло перечить Голицыну; а тут словно нас бес дернул. Мы принялись за дело с таким рвением, что праздник вышел — прелесть». (Н. П. Раевский. Рассказ о дуэли Лермонтова. Запись В. Желиховской. «Нива», 1885, № 7, с. 167—168).
9 июля. Чешский писатель В. Ганка на титульном листе сборника своих песен сделал дарственную надпись: «Г-у Лермонтову по перечитанию его стихотворений. Прага ческа, 9 юлия 1841. Вацлав Ганка». Этот подарок чешского поэта до Лермонтова дойти не успел.
12 июля. Подорожная, выданная Лермонтову 10 мая 1841 г. в Ставрополе, явлена к выезду в Пятигорском комендантском управлении и в книгу под № 40 записана плац-адъютантом Сидери.
13 июля. Столкновение между Лермонтовым и Мартыновым на вечере в доме Верзилиных.
«13 июля собралось к нам несколько девиц и мужчин, и порешили не ехать на собрание, а провести вечер дома... М<ихаил> Ю<рьевич> дал слово не сердить меня больше, и мы, провальсировав, уселись мирно разговаривать. К нам присоединился Л. С. Пушкин..., и принялись они вдвоем острить свой язык ? qui mieux <наперебой>... Ничего злого особенно не говорили, но смешного много; но вот увидели Мартынова, разговаривающего очень любезно с младшей сестрой моей Надеждой, стоя у рояля, на котором играл князь Трубецкой. Не выдержал Лермонтов и начал острить на его счет, называя его „montagnard au grand poignard“1 (Мартынов носил черкеску и замечательной величины кинжал). Надо же было так случиться, что, когда Трубецкой ударил последний аккорд, слово „poignard“ разнеслось по всей зале. Мартынов побледнел, закусил губы, глаза его сверкнули гневом; он подошел к нам и голосом весьма сдержанным сказал Лермонтову: „Сколько раз просил я вас оставить свои шутки при дамах“, и так быстро отвернулся и отошел прочь, что не дал и опомниться Лермонтову, а на мое замечание „язык мой — враг мой“, М<ихаил> Ю<рьевич> отвечал спокойно: „Ce n’est rien; demain nous serons bons amis“.2 Танцы продолжались, и я думала, что тем кончилась вся ссора. На другой день Лермонтов и Столыпин должны были ехать в Железноводск. После уж рассказывали мне, что, когда выходили от нас, то в передней же Мартынов повторил свою фразу, на что Лермонтов спросил: „Что ж, на дуэль что ли вызовешь меня за это?“ Мартынов ответил решительно: „Да“, и тут же назначили день». (Э. А. Шан-Гирей. Воспоминания о Лермонтове. РА, 1889, т. 2, с. 315—316).
14 июля. Поездка Лермонтова в Железноводск.
15 июля. Лермонтов купил пять билетов по 50 копеек на ванны № 12 в Железноводске.
15 июля. Утром к Лермонтову в Железноводск из Пятигорска приехали в коляске Обыденная и Екатерина Быховец, которых сопровождали верхами юнкер Бенкендорф, И. Д. Дмитревский и Л. С. Пушкин. Пикник в шотландской колонии Каррас.
15 июля. От 4 до 6 час. пополудни. «Всю дорогу из Шотландки до места дуэли Лермонтов был в хорошем расположении духа. Никаких предсмертных разговоров, никаких посмертных распоряжении от него Глебов не слыхал. Он ехал как будто на званый пир какой-нибудь. Все, что он высказал за время переезда, это сожаление, что он не мог получить увольнения от службы в Петербурге и что ему в военной службе едва ли удастся осуществить задуманный труд. «Я выработал уже план, — говорил он Глебову, — двух романов: одного — из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкой в Вене, и другого — из Кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране, и вот придется сидеть у моря и ждать погоды, когда можно будет приняться за кладку их фундамента. Недели через две уже нужно будет отправиться в отряд, к осени пойдем в экспедицию, а из экспедиции когда вернемся!..».
В рецензии на второе издание «Героя нашего времени» в конце лета — начале осени 1841 г. В. Г. Белинский писал: «Беспечный характер, пылкая молодость, жадная впечатлений бытия, самый род жизни — отвлекали его <Лермонтова> от мирных кабинетных занятий, от уединенной думы, столь любезной музам; но уже кипучая натура его начала устаиваться, в душе пробуждалась жажда труда и деятельности, а орлиный взор спокойнее стал вглядываться в глубь жизни. Уже затевал он в уме, утомленном суетою жизни, создания зрелые; он сам говорил нам, что замыслил написать романическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собою связь и некоторое единство, по примеру куперовской тетралогии, начинающейся „Последним из могикан“, продолжающейся “Путеводителем в пустыне“ и „Пионерами“ и оканчивающейся „Степями“» (Белинский, АН СССР, т. V, с. 455).
15 июля. Между 6 и 7 час. вечера. Дуэль Лермонтова с Мартыновым у подножия Машука при секундантах М. П. Глебове и А. И. Васильчикове и в присутствии А. А. Столыпина (Монго) и С. В. Трубецкого. Гроза. Лермонтов убит Мартыновым. Поздно вечером тело Лермонтова перевезено в Пятигорск в дом Чиляева, где Лермонтов жил вместе с А. А. Столыпиным.
«15 июля часов в 6—7 вечера мы поехали на роковую встречу; но и тут, в последнюю минуту, мы, и я думаю сам Лермонтов, были убеждены, что дуэль кончится пустыми выстрелами и что, обменявшись для соблюдения чести двумя пулями, противники подадут себе руки и поедут... ужинать.
Когда мы выехали на гору Машук и выбрали место по тропинке, ведущей в колонию (имени не помню), темная, громовая туча поднималась из-за соседней горы Бештау.
Мы отмерили с Глебовым 30 шагов; последний барьер поставили на 10-ти и, разведя противников на крайние дистанции, положили им сходиться каждому на 10 шагов по команде: „марш“. Зарядили пистолеты. Глебов подал один Мартынову, я другой Лермонтову, и скомандовали: „сходись!“. Лермонтов остался неподвижен и, взведя курок, поднял пистолет дулом вверх, заслоняясь рукой и локтем по всем правилам опытного дуэлиста. В эту минуту, и в последний раз, я взглянул на него и никогда не забуду того спокойного, почти веселого выражения, которое играло на лице поэта перед дулом пистолета, уже направленного на него. Мартынов быстрыми шагами подошел к барьеру и выстрелил. Лермонтов упал, как будто его скосило на месте, не сделав движения ни взад ни вперед, не успев даже захватить больное место, как это обыкноведнно делают люди раненные или ушибленные.
Мы подбежали. В правом боку дымилась рана, в левом — сочилась кровь, пуля пробила сердце и легкие.
Хотя признаки жизни уже видимо исчезли, но мы решили позвать доктора. По предварительному нашему приглашению присутствовать при дуэли доктора, к которым мы обращались, все наотрез отказались. Я поскакал верхом в Пятигорск, заезжал к двум господам медикам, но получил такой же ответ, что на место поединка, по случаю дурной погоды (шел проливной дождь), они ехать не могут, а приедут на квартиру, когда привезут раненого.
Когда я возвратился, Лермонтов уже мертвый лежал на том же месте, где упал; около него Столыпин, Глебов и Трубецкой. Мартынов уехал прямо к коменданту объявить о дуэли». ВасильчиковА.И. "Несколько слов о кончине М. Ю. Лермонтова и о дуэли его с Н. С. Мартыновым".
17 июля. Медицинский осмотр тела Лермонтова.
СВИДЕТЕЛЬСТВО

«Вследствие предписания конторы пятигорского военного госпиталя от 16 июля за № 504-м, основанного на отношении пятигорского окружного начальника господина полковника Ильяшенкова от того же числа с № 1352-м, свидетельствовал я в присутствии из следователей: а) пятигорского плац-майора г. подполковника Унтилова, в) пятигорского земского суда заседателя Черепанова, с) исправляющего должность пятигорского стряпчего Ольшанского 2-го и находящегося за депутата корпуса жандармов господина подполковника Кушинникова, тело убитого на дуэли Тенгинского пехотного полка поручика Лермонтова.
При осмотре оказалось, что пистолетная пуля, попав в правый бок ниже последнего ребра, при срастении ребра с хрящом; пробила правое и левое легкое, поднимаясь вверх вышла между пятым и шестым ребром левой стороны и при выходе прорезала мягкие части левого плеча; от которой раны поручик Лермонтов мгновенно на месте поединка помер. В удостоверение чего общим подписом и приложением герба моего печати свидетельствуем. Город Пятигорск июля 17-го дня 1841 года.
 
18 сентября. M. А. Лопухина пишет А. М. Хюгель (перевод с французского):
«Последние известия о моей сестре Бахметевой поистине печальны. Она вновь больна, ее нервы так расстроены, что она вынуждена была провести около двух недель в постели, настолько была слаба. Муж предлагал ей ехать в Москву — она отказалась, за границу — отказалась и заявила, что решительно не желает больше лечиться. Быть может, я ошибаюсь, но я отношу это расстройство к смерти Мишеля, поскольку эти обстоятельства так близко сходятся, что это не может но возбудить известных подозрений. Какое несчастье эта смерть; бедная бабушка самая несчастная женщина, какую я знаю. Она была в Москве, но до моего приезда; я очень огорчена, что не видала ее. Говорят, у нее отнялись ноги и она не может двигаться. Никогда не произносит она имени Мишеля, и никто не решается произнести в ее присутствии имя какого бы то ни было поэта. Впрочем, я полагаю, что мне нет надобности описывать все подробности, поскольку ваша тетка, которая ее видала, вам, конечно, об этом расскажет. В течение нескольких недель я не могу освободиться от мысли об этой смерти, и искренно ее оплакиваю. Я его действительно очень, очень любила».
10 октября. Рапорт пятигорского коменданта полковника В. И. Ильяшенкова командующему войсками на Кавказской линии и в Черномории генерал-адъютанту П. X. Граббе о суде над Мартыновым и секундантами Глебовым и Васильчиковым.
 


Источник:
Мануйлов В. А. Летопись жизни и творчества М. Ю. Лермонтова / АН СССР. Институт русской литературы (Пушкинский дом); Ответственный редактор Б. П. Городецкий. — М.; Л.: Наука, 1964 год.
Мартынов умер в шестидесятилетнем возрасте в 1875 году. Его родовое имение после революции передали детской колонии. «Ребятишки» разорили фамильный склеп, а останки былого дуэлянта утопили в местном пруду. Надо ли говорить, что это случилось в 1924-м — в год стодесятилетия Лермонтова?
А родственник того самого Алексея Столыпина-Монго будет застрелен в год семидесятилетия со дня смерти Михаила Юрьевича, в сентябре 1911 года. Им окажется премьер-министр Российской империи Петр Аркадьевич Столыпин.
 

 

< вернуться к списку